Дело было далеко за полночь, но бар был еще открыт. Не опасаясь, что Джерран застанет его врасплох, Лонни Гилберт открыл дверцы буфета и устроился за стойкой с бутылкой виски в одной руке и сифоном с содовой в другой. Старик покровительственно улыбнулся мне. Я хотел было объяснить ему, что добавлять содовую в хорошее виски — только добро переводить, но вместо этого кивнул и стал спускаться по трапу.
Если кто–то и побывал у меня в каюте и осмотрел вещи, то сделал это, не оставив следов. Похоже, все предметы находились на своем месте, но ведь опытный преступник редко оставляет следы… На внутренней стороне крышки обоих моих чемоданов были карманы с резинками. Удерживая крышки горизонтально, я положил в верхнюю часть карманов по мелкой монете, после чего запер замки. Если бы кто–то открыл чемодан и поднял крышку, то монета упала бы на дно кармана. Затем запер чемоданчик с инструментами и выставил его в коридор. Вставив спичку между нижней частью полотна двери и комингсом, я закрыл дверь. Стоит кому–нибудь хоть на палец открыть ее, как спичка упадет.
Когда я вошел в салон, Лонни находился в прежней позе.
— Ага! — произнес он, удивленно посмотрев на пустой стакан, и твердой рукой наполнил его снова. — Наш добрый лекарь со своей сумкой, полной чудес.
Спешим на помощь страждущему человечеству? Эпидемия косит наши ряды? Старый дядя Лонни гордится тобой, мой мальчик. Жив еще дух Гиппократа… Кстати, что вы скажете на то, чтобы принять по наперсточку этого эликсира?
— Спасибо, Лонни, не сейчас. Почему не ложитесь? Ведь завтра вы не встанете.
— В том–то и дело, дорогой, что я не хочу завтра вставать. Послезавтра?
Хорошо, если нужно, то послезавтра я встану. Видите ли, все завтра, как я заметил, до унылости похожи на сегодня. Единственно, что хорошо в сегодняшнем дне, это то, что в каждый данный момент частица его безвозвратно уходит в прошлое. Иные пьют, чтобы забыть прошлое. Я пью, чтобы забыть будущее.
— Лонни, послушайтесь совета врача, убирайтесь отсюда ко всем чертям.
Если Отто вас увидит, он вас вздернет на дыбу, а потом четвертует.
— Отто? А знаете, что я вам скажу? — доверительно наклонился Лонни. Отто очень добрый человек. Я люблю его. Он всегда был добр ко мне…
Увидев, что я убрал бутылку в буфет, запер дверцы и, положив ключи в карман его пижамы, взял его под руку, Лонни на полуслове замолчал.
— Не хочу лишать вас радостей жизни, — объяснил я. — Не намерен и мораль вам читать. Но у меня чувствительная натура, и мне не хотелось бы оказаться рядом. Когда вы убедитесь, что характеристика, которую вы дали Джеррану, абсолютно не соответствует действительности.
Лонни безропотно пошел со мной. Наверное, в каюте у него была припрятана заначка. Спускаясь неверными ногами по трапу, он спросил меня:
— Вы, видно, полагаете, что я на полной скорости несусь в мир иной, так ведь?
— Как и куда вы едете, Лонни, меня не касается, лишь бы никого не сбили.
Непослушным шагом старик вошел в каюту и грузно опустился на койку.
Однако в то же мгновение вскочил и передвинулся на другое место, видно сев на бутылку. Пристально посмотрев на меня, Гилберт спросил:
— Скажи мне, мой мальчик, на небе есть кабаки?
— Я такой информацией не располагаю, Лонни.
— Понятно. Какое это утешение — в кои–то веки встретить доктора, который не знает ответа на все вопросы. А теперь можете покинуть меня, мой добрый друг.
Взглянув на мирно спящего Нила Дивайна, затем на Лонни, с нетерпением ждущего, когда я уйду, я оставил их.
Мэри Стюарт сидела на том же месте, опершись руками, чтобы не упасть: килевая качка заметно усилилась, а бортовая ослабла. Оттого я заключил, что ветер поворачивает к норду. Девушка поглядела на меня огромными глазами, затем отвернулась.
— Прошу прощения, — зачем–то извинился я. — С нашим постановщиком мы обсуждали вопросы классической литературы и теологии. — Я направился в свой угол и с удовольствием сел.
Мэри улыбнулась и закрыла глаза. Разговор был окончен. Достав из выдвижного ящика еще один плед, я накрылся им (температура в кают–компании заметно понизилась) и взял папку, которую дал мне Гуэн. На первой странице, где стояло лишь название «Остров Медвежий», без всякого вступления начинался текст. Гласил он следующее:
«Многие утверждают, что киностудия «Олимпиус продакшнз“ приступает к созданию последней картины в условиях чуть ли не полной секретности. Такого рода заявления неоднократно появлялись в массовых и специальных изданиях, и вследствие того, что руководство студии не помещало опровержений на этот счет, таким утверждениям зрители и критики стали придавать определенный вес». Я еще раз перечитал эту галиматью, написанную каким–то наукообразным языком, и тут понял, в чем дело: руководство студии собирается снимать фильм втайне, и его не заботит, как к этому относятся остальные. Ко всему, обстановка секретности создавала будущей картине рекламу, подумал я. Далее в тексте стояло следующее:
«Иные объекты кинопроизводства (очевидно, автор этого бреда подразумевал кинофильмы) задумывались, а иногда и осуществлялись в условиях столь же секретных. Однако сведения об этих иных и часто мнимых шедеврах распространялись с расчетом получить как можно более широкую и бесплатную рекламу. Мы не без гордости заявляем: не это является целью киностудии «Олимпиус продакшнз».
Ах вы, мои умненькие, добренькие кинодеятели из «Олимпиус», подумал я, им и бесплатная реклама уже ни к чему. Эдак, глядишь, и Английский национальный банк будет нос в сторону воротить, заслышав слово «деньги».
«Наше поистине заговорщическое отношение к этой работе, вызвавшей столько интриг и ложных предположений, по существу обусловлено чрезвычайно важными соображениями: из–за того, что сведения о фильме, попав в недобрые руки, могут привести к международным осложнениям, необходимы крайняя деликатность и утонченность — неотъемлемые качества создателей эпического полотна, которое, мы уверены, будет названо эпохальным. И все же огромный ущерб неминуем — в результате мирового скандала, который неизбежно произойдет, если сюжет фильма, который мы намерены снимать, станет известен третьим лицам.
Поэтому–то мы и потребовали от каждого участника съемочной группы заверенного нотариусом обязательства хранить молчание относительно данной картины…»
Мэри Стюарт чихнула, и я дважды пожелал ей здравствовать — во–первых, потому что она простудилась, во–вторых, потому что она заставила меня прекратить чтение этой высокопарной чуши. Чихнула опять, и я взглянул на нее. Девушка сидела съежившись, плотно сцепив пальцы, с бледным» осунувшимся лицом. Отложив папку, я скинул с себя одеяло, шатаясь из стороны в сторону, подошел к Мэри и сел рядом, взяв ее руки в свои. Они у нее были холодны, как лед.
