МАНЯ. Брось, Костя!.. Что ты!
ТЕРЕХИН. [Я знаю, меня из партии не выкинуть. Контрольная комиссия восстановит, но все это действует на меня сильно…] Раньше, сволочи, за мной бегали, а теперь даже Прыщ, гнилой интеллигентишка, и тот против. Ты-то веришь мне, что я не виноват, Маня?
МАНЯ. Знаешь, Костя, я не могу еще твердо сказать, но тому, что говоришь, кажется, верю. Мало я еще тебя знаю.
ТЕРЕХИН. А ты узнай… Я весь как на ладони. Не лгу, не таюсь. Главное, верить нужно человеку… Спасибо тебе.
МАНЯ. Ну, я к Варьке пойду, Костя.
ТЕРЕХИН. Постой! Знаешь, Маня, когда я вечером остаюсь один… вокруг никого… Зайди ко мне сегодня.
МАНЯ. Не знаю, Костя, нужно ли…
ТЕРЕХИН. Нужно… Зайди.
МАНЯ молчит.
Зайдешь?
МАНЯ. Зайду, если нужно.
Отходит от него.
ПРЫЩ (встает со стула, смотрит вслед. Выходит один на авансцену). Слышали? Вот это я понимаю! Чистая работа. Американская техника! Тут неделю, месяц мучаешься, пока обкрутишь, а он за десять минут. Человека из партии выкинули, а ему хоть бы хны! Рядом вопрос о нем решают, а он девку обхаживает. А здорово завинтил. Запомнить надо. (Становится в позу.) «Когда я вечером остаюсь один… и вокруг никого… зайди ко мне сегодня…» Вот это парень! Это я понимаю! Вот кому подражать надо! Вот у кого учиться!
Закрывается левая половина сцены, и открывается правая. Кабинет районной Контрольной комиссии. За столом три члена КК: ВАСИЛИЙ ЛУКИЧ, НИКОЛАЙ НИКОЛАЕВИЧ, АНДРЕИЧ — беседуют с ФЕДОРОМ.
НИКОЛАЙ НИКОЛАЕВИЧ. Так, значит, ты говоришь, что не можешь понять, как это произошло?
ФЕДОР. Не могу. Я твердо уверен, что сознательно покончить с собой она не могла.
АНДРЕИЧ. Так. Ну, достаточно, пожалуй. Пойди посиди в комнате, там рядом.
ФЕДОР уходит.
НИКОЛАЙ НИКОЛАЕВИЧ. Теперь — последний раз с Терехиным. (Секретарю.) Попросите его.
ТЕРЕХИН входит.
Товарищ Терехин, мы хотим еще раз побеседовать с тобой в связи с опросом всех товарищей. Кое-что нам не ясно.
ТЕРЕХИН. Давай потолкуем.
НИКОЛАЙ НИКОЛАЕВИЧ. Вот говорили, что ты утверждал, будто ты работал в подполье и даже к каторге был приговорен. Нам ты, видно, забыл это сказать. Где ты работал?
ТЕРЕХИН. Видишь, Николай Николаевич, я, собственно, не работал продолжительно. Или, вернее, я работал, только мало кто знал.
ВАСИЛИЙ ЛУКИЧ. Ну, как мало… Ты до семнадцатого работал на «Гужоне»{231}. Я всех гужонцев-подпольщиков знаю. Как же ты работал, а никто не знал?.. Ну а каторга как же?
ТЕРЕХИН. Насчет каторги — это обычная сплетня. Я говорил, жизнь была каторга, а они, конечно, наговорили, что я хвастался каторгой.
АНДРЕИЧ. Так! А вот что скажи: правда ли, что у тебя жена есть с ребенком?
ТЕРЕХИН. Ребенок у нее не от меня… Я уверен.
ВАСИЛИЙ ЛУКИЧ. Значит, есть все-таки! Как же ты на Верганской женился?
ТЕРЕХИН. Я и не собирался жениться. Я думал так сойтись. А она сама настояла, чтобы жили вместе. Что ж я мог сделать?
НИКОЛАЙ НИКОЛАЕВИЧ. Выходит, ты беззащитен был? Хорошо. А скажи, пожалуйста, что это значит: «так» сойтись?
ТЕРЕХИН. Ну, что значит… Что ты, не знаешь? Как же жить без этого? Жены нет, а я человек здоровый.
ВАСИЛИЙ ЛУКИЧ. А ты считаешь возможным иметь жену, жениться на Верганской, жить с Граковой?
ТЕРЕХИН. Я удовлетворял необходимую потребность. А если бы не удовлетворял, я бы работал плохо. В результате работа бы страдала, партия.
АНДРЕИЧ. А ты не находишь, что потребность у тебя расширенная уж слишком?
ТЕРЕХИН. У всякого свой организм.
ВАСИЛИЙ ЛУКИЧ. Так… Вот еще что: тут некоторые товарищи говорят, что ты вошел в комнату во время этой самой вечеринки до выстрела, а ты сказал, что после. Как же было?
ТЕРЕХИН. А вот как: вошел я после выстрела; когда я вошел в комнату, она уже лежала. Револьвер лежал на полу. Я подбежал, она еще вздохнула, а потом подвернула руку…
ВАСИЛИЙ ЛУКИЧ. Ну, это ты все говорил. Важно то, что ты после выстрела зашел.
ТЕРЕХИН. Это все видели.
НИКОЛАЙ НИКОЛАЕВИЧ. А правду говорят, что будто ты и ребята, с которыми ты дело имеешь, ударились в пессимизм?
ТЕРЕХИН. Это кто сказал?
ВАСИЛИЙ ЛУКИЧ. Да это не важно, кто. Ты скажи, так это или нет?
ТЕРЕХИН. Нет, это важно для меня. Потому что я знаю, что это Федор, маменькин сыночек, сказал. Товарищи, посмотрите ячейки в вузах, я и в це-ка и в эм-ка писал об этом. Нельзя так! Задыхаешься! Василий Лукич, ты меня знаешь. Ну, что я — в пессимизм впаду? Да я, когда из-под Орла уходили, к Туле шли, в пессимизм не впал, а вдруг теперь впаду? Сволочи! При них скажешь что-нибудь: «Трудно это сделать, ребята, трудности есть, бороться надо», а они сейчас: «Ага, трудности, ты разложился, не веришь!» Эх, будь я на вашем месте, метлой бы я чистил партию от такой публики! Сейчас, когда нэповщина кругом, разложение в наших рядах самое опасное. Уничтожать надо. Сметать с пути.
АНДРЕИЧ. Это верно.
ТЕРЕХИН. Конечно, верно, а еще вот что, товарищи: клевещет на меня больше всех Федор. Я вам заявляю, больше я бы этого нигде не сказал, а в Ка-ка скрывать не буду. Вся эта травля, поднятая против меня, его рук дело. Почему? Этот парень влюбился в Верганскую, а она ко мне ушла. Со мной жила. Простить не может. И все время ищет повода подкопаться.
ВАСИЛИЙ ЛУКИЧ. Это нужно проверить.
НИКОЛАЙ НИКОЛАЕВИЧ. Проверим. (Секретарю.) Попроси Федора.
Секретарь зовет Федора. ФЕДОР входит.
Товарищ Федоров, правда, что у тебя помимо товарищеских чувств к Верганской были и другие?
ФЕДОР. Да, правда, я любил ее.
НИКОЛАЙ НИКОЛАЕВИЧ. Отчего же ты нам не сказал этого?
ФЕДОР. Я считал, что это не имеет отношения к делу.
НИКОЛАЙ НИКОЛАЕВИЧ. Так. Ну, достаточно. Я думаю, мы теперь их отпустим.
Остальные соглашаются.
Ступайте в ту комнату, подождите.
ВАСИЛИЙ ЛУКИЧ. Ну что же, друзья, давайте решать.
НИКОЛАЙ НИКОЛАЕВИЧ. Что же решать? По-моему, вопрос ясен.
ВАСИЛИЙ ЛУКИЧ. И по-моему, ясен, тогда что же говорить. (Секретарю.) Пиши: решение ячейки утвердить, исключить…
НИКОЛАЙ НИКОЛАЕВИЧ. Исключить? Ты что, Василий Лукич, шутишь?
ВАСИЛИЙ ЛУКИЧ. Ты же сказал: вопрос ясен.
НИКОЛАЙ НИКОЛАЕВИЧ. Ну да, ясен. Постановление надо отменить. Ну, выговор вынести с предупреждением. Но исключать — это ты, Василий Лукич, в молодость ударился. Вместе с молодежью горячишься.
ВАСИЛИЙ ЛУКИЧ. Нет, Николай Николаевич, в молодость я не впал. Стариком себя чувствую, и вот потому, что старик, ответственность на мне.
АНДРЕИЧ. Правильно, что ответственность. Так вот поэтому и нельзя у них к партии легкое отношение поощрять. Семейная драма, личная склока, споткнулся кто-нибудь — сейчас долой его, вон из партии. Это мальчишество, не больше.
НИКОЛАЙ НИКОЛАЕВИЧ. Выправится парень. Предположим, мы его выкинем, ведь всякие пути отрежем, что это за воспитание?
ВАСИЛИЙ ЛУКИЧ. Не этого воспитывать надо, Николай Николаевич! Его уже поздно воспитывать. Надо о других подумать. Его, как палец гниющий, отсечь надо.
АНДРЕИЧ. Не понимаю, что страшного особенно нашел? Выпивает? Не один он выпивает. [Пессимизм? Ну, Василий Лукич, тогда нам надо повыше начать выкидывать.] Девица застрелилась? Говорят, будто он довел. Это еще не доказано. Вот видишь, и с Федором не совсем хорошая история получается. Оказывается, сам влюблен был, естественно, многое на личной почве разыгрывается. Потом, согласитесь, товарищи, если мы его обвиним, мы, значит, ее оправдаем. Самоубийство покроем… Да потом и вообще… Не следует особенно в личные склоки влезать.
ВАСИЛИЙ ЛУКИЧ. Вот не ждал я! Да что вы, слепые, что ли, ей-богу, ведь нельзя же так! А ты, Николай Николаевич?! Что же это ты такое сказал? В личных делах не надо нам разбираться?
НИКОЛАЙ НИКОЛАЕВИЧ. Разбираться, конечно, нужно. Но не слишком. Не копаться же нам в любовных неурядицах. Девицу парень разлюбил, так мы, выходит, его в партийном порядке осуждать должны? Мы и в прошлом этим делом не занимались, и в подполье, не понимаю я, почему нам Терехина исключать.
