Закончив рапорт, вызвал катер к трапу. За многие месяцы не бывал на севастопольском берегу. Надо проведать Авинова. Здесь Лазарев отдыхал душой. Встречали его как родного. Суетилась Елизавета Михайловна, дети забирались на колени. Авинов повеселел, посвистывал. Когда все улеглись, они засиделись далеко за полночь. Судачили о жизни, о делах. Лазарев рассказывал о Босфоре. О встречах.
— Помнишь Тагир-пашу, фрегат которого ты тоже изрядно поколошматил? Так вот, он прием закатил на своем флагмане. Такой выпивки и закуски я, право, давно не видывал.
Авинов перестал свистеть, поморщился:
— А мы тут киснем, гнием, никакого просвета.
Лазарев хитро прищурился:
— Готовься, Сашенька, перебазироваться. Я ныне государю отправил ходатайство о тебе. Прошу начальником штаба флота назначить…
Через три дня на «Памяти Евстафия» собрались все командиры. Лазарев прощался с эскадрой.
— Во исполнение высочайшей государя императора воли, отправляясь ныне в Николаев, для вступления в управление флотом, приятною обязанностью поставляю изъявить всем вам истинную благодарность свою.
В распахнутые двери балкона доносились с рейда перезвоны корабельных колоколов, отбивали вторую склянку. Почти год минул, как вступил начальник штаба флота в командование эскадрой. На кораблях все знали его. Строгость до жесткости, и спуску нерадивым не давал, но был справедлив во всем. Всегда он был на виду, заботлив, но к казнокрадам безжалостен. Флагман в заключение сказал:
— Поручаю всем, господа командиры, за усердие к службе и содержание судов и команд в отличном порядке, чистоте и опрятности объявить мою признательность всем, штаб- и обер-офицерам, а нижним чинам за точное повиновение и усердное исполнение трудов сказать от меня спасибо.
За обедом, когда командиры расслабились, шутя произнес:
— Не подумайте, господа, что мой спрос с вас уменьшится. Завтра же возьмите корабли под бдительный надзор, исправить в первую очередь корпуса, рангоут, паруса. Надеюсь, теперь недостатка в материалах и снабжении не будет. Эскадра пока не разоружается. Мир подписан, однако недруги наши войну супротив России не прекратили.
Прибыв в Николаев, Лазарев подписал 8 октября 1833 года первый приказ: «На основании высочайшей государя императора воли, объявленной мне бывшим главным командиром Черноморского флота и портов адмиралом Грейгом, вступив сего числа в главное управление Черноморским флотом и портами, я о том по Черноморскому ведомству объявляю».
Битва за Кавказ
Первый российский император вывел Россию на берега Азова, послал через Черное море корабль к турецкому султану. После Петра империя на юге расширилась, уходя в прикубанские степи, вдоль Кавказского побережья, на запад через Таврию к Очакову, Измаилу.
Суворовские войска отвоевали пространство на равнине. В предгорьях Кавказа казачьи заставы протянулись вдоль Терека и Кубани. Частенько их тревожили набеги ногайцев, лезгин, чеченов… Таков был их жизненный уклад. Иногда выступали против русских скопом.
Картина стала меняться, когда Грузия сама попросилась в состав России. За ней по Туркманчайскому договору присоединились к России Нахичеванское и Эриванское ханства.
Военно-Грузинская дорога рассекла тело Кавказа. Россия увязала в сложных и непонятных ей перипетиях жизни и борьбы горских народов. Конечно, Кавказ привлекал российских правителей. Ворота в Азию, прямой путь в Индию, где правит английская корона, к Черному морю, где еще недавно безраздельно распоряжалась Порта. В горах Кавказа ценные минералы.
Кавказская добыча доставалась ценой русской крови, которая немало не заботила правителей. Так ли были необходимы эти приобретения? Что давали они русским? Нелишне вспомнить мысли великого князя Николая Михайловича Романова. «Эти земельные приобретения с иноплеменным населением армян, курдов и других магометанских племен в пределах Закавказья не укрепили мощь России… потому, что сила государства в однородности населения, а мы вместо родственных по происхождению и религии славян обогатились еще недружелюбными новыми подданными…» Иначе думал Николай Павлович Романов.
После Наварина по Адрианопольскому миру к России отошло почти все Черноморское побережье Кавказа. Турция уступила России Кавказ.
Когда один русский генерал объяснил это черкесам, старик горец показал на вспорхнувшую с дерева птичку: «Дарю тебе ее. Возьми, если можешь». Довольно просто, не утруждая себя раздумьями, решали судьбы народов в кабинетах, а быть может, и кулуарах на Дворцовой набережной в Петербурге. На деле выходило намного сложнее. Создавшиеся мудреные проблемы правителям оказались не под силу. Оставили решать потомкам. А те до сих пор бьются, а выхода не видно. Заварили кашу на века…
Неимоверно возросло внимание англичан к тому, что творилось на этих берегах. Цель была одна, любыми средствами и способами если не изгнать русских из этих мест, то по меньшей мере напакостить. В этом их верными союзниками на деле оставались турки, а главными пособниками на Черном море становились горцы.
В далеком Дагестане набирал силу аварец имам Шамиль[89]. Вскоре к нему присоединилась Чечня. Генерал Ермолов[90] двинулся в горы-крепости. Грозный, Внезапная, Бурная — стали первыми форпостами. Очень трудно, а пожалуй, и невозможно силой покорить навсегда народ. Кубанский казак Пимен Пономаренко говорил о черкесах: «Самый еройский народ. Та й то треба сказать — свою ридну землю, свое ридно гнездечко обороняв. Як що по правде говорыты, то его тут правда була, а не наша».
Сменивший Ермолова генерал Паскевич[91] принялся ревностно выполнять приказ царя: «Усмирение навсегда горских народов или истребление непокорных». Ни первая, ни вторая задача, по сути, были и есть не выполнимы. Не понимал, конечно, этого страстный «законник» и любитель «порядка», как и не уяснили до сих пор нынешние правители России.
Однако дело военных исполнять свой долг и свято чтить присягу. Вскоре Паскевичу стало ясно, что приказ царя возможно выполнить, только отрезав горцев от поставщиков оружия, пороха — Турции.
Он лихо начал наступать вдоль побережья, но тут же за Анапой остановился. Справа отвесные скалы обрываются в море, слева — неприступные горы и никаких дорог.
А наглые турки днем и ночью доставляют морем порох, свинец, муку и соль. Увозят деньги, товары, в том числе самую ходовую на Востоке вещь — людей. Русских пленников, черкешенок продают в рабство и гаремы. Рядом с ними начали действовать посланцы с берегов Альбиона. Предлагали безвозмездно оружие, деньги, обещали скоро оказать помощь.
Спустя месяц после подписания договора в Адрианополе в Севастопольскую бухту беспрепятственно проследовал и стал на якорь сорокашестипушечный английский фрегат «Блонд». На борту фрегата находилось сорок офицеров и двести девяносто матросов и солдат. Сила по тем временам недурная. Фрегат пожаловал незвано. Просто так. Капитан фрегата Эдмунд Лайонс наивно объяснил командиру Севастопольского порта контр-адмиралу Патаниоти:
— Видите ли, сэр, мой фрегат доставил в Константинополь посланника короля, и я решил не упустить возможность ознакомиться с Черным морем и его портами. Сильные противные ветры заставили меня укрыться в вашей уютной гавани. Кроме того, мне надо пополнить запасы воды, провианта и дров.
Немного растерявшийся командир порта пасовал, молчал и раздумывал, как поступить с англичанами: «Не выдворять же его за шиворот. Как-никак союзниками были недавно». Англичанин, почуяв слабину, наступал:
— Ваша прекрасная бухта меня очаровала. Вы позволите мне познакомиться с ней?
Командир порта не имел указаний, но голова вроде была на месте.
— Когда вы имеете намерение осмотреть бухту и вообще сколь долго ваш фрегат пробудет у нас?
— Думаю, что два-три дня, как только стихнет ветер и я наполнюсь водой. Знакомство с бухтой я желал бы начать завтра с утра.
— Добро. Утром к вам подойдет катер для сопровождения.
Лайонс, не показывая досаду, подумал: «Однако эти русские не такие уж простачки…»
После ухода Лайонса Патаниоти вызвал командира шхуны «Гонец» лейтенанта Феопемта Лутковского.
— Завтра с утра возьмешь мой катер и пойдешь к английскому фрегату. Будешь сопровождать капитана фрегата по нашей бухте. Любопытен весьма. На берег высаживаться не дозволяй без моего ведома.
Утром Лутковского на фрегате ожидали. В шлюпку спустились, кроме капитана и гребцов, два гардемарина. Одному было на вид лет двадцать, второй, более солидный, с брюшком, выглядел на все сорок. С ним Лайонс обращался весьма почтительно, поддерживая под локоть, провел по шлюпке, усадил на свое место, сам примостился рядом. «Видимо, под гардемаринскими мундирами скрываются важные чины», — подумал Лутковский.
