— Разумное решение, — одобрила Арабелла, и Хамил, которому бы в голову не пришло спросить у женщины, согласна ли она с ним, лишь удивленно покачал головой.
Арабелла повернулась в седле и улыбнулась Рейне, что-то смущенно говорившей Камалу.
— Камал ранен в самое сердце, — продолжала она. — Я знала, что его мать… не слишком порядочный человек, но как могла это доказать? И, знаете, это странно, но, хотя она одурманила меня каким-то зельем и послала сюда, временами мне казалось, что эта женщина питает ко мне нечто вроде симпатии.
Хамил, не имевший ни малейшего представления о том, как поступить с матерью Камала, кивнул, искренне надеясь, что, услышав о его появлении, она попросту скроется.
— Лелла любит вас, — вдруг заявила Арабелла, вторгаясь в мрачные мысли Хамила. — И она мой друг. Вы счастливчик, Хамил.
— Да, — согласился он.
— У вас есть… другие жены?
— Была одна, но умерла в родах. Теперь Лелла — моя единственная жена.
— Но в вашем гареме много женщин, и вы… вы, не стесняясь Леллы, приказываете приводить их к себе на ночь.
Хамил понял, что вот-вот потеряет терпение.
— Таковы наши обычаи, — пояснил он и, видя неодобрительный взгляд Арабеллы, резко добавил: — Женщина не способна понять, что у мужчины могут быть желания…
— Вздор! Нелепость!
Женщина, обыкновенная женщина, осмелилась негодующе уставиться на него, Хамила эль-Мокрани, бея оранского.
— Как может человек оправдывать боль, которую причиняет жене, изменяя ей с другими, особенно, если эта жена любит его всем сердцем? Это жестоко и бесчеловечно.
— Лелла, — сухо заметил Хамил, — понимает и принимает свою судьбу. Она не похожа на грубых и бесстыдных европейских женщин.
— Да, но почему бы в таком случае Лелле не завести себе гарем из красивых молодых мужчин? В конце концов, у женщин тоже могут быть свои желания, и один мужчина не в силах их удовлетворить.
Хамил воззрился на англичанку. Слепая ярость нахлынула на него при мысли о Лелле в объятиях другого.
— Не сердитесь на меня, — попросила Арабелла, гладя его по руке. — Камал однажды сказал, что любой мусульманин швырнул бы меня собакам за чересчур острый язык. Но, — серьезно добавила она, — будь я мужчиной и имей такую жену, как Лелла, не захотела бы и смотреть на других.
— Вы, миледи, — предсказал Хамил, — сведете моего брата с ума.
— О нет, — усмехнулась Арабелла, — Камалу ни к чему доказывать мне, что настоящий мужчина только тот, кто изменяет своей жене с десятками любовниц!
— Камал! — завопил Хамил. — Немедленно убери эту женщину, прежде чем я буду вынужден научить ее, как вести себя в присутствии бея!
Арабелла весело рассмеялась:
— Если под приличным поведением вы подразумеваете слепую покорность, то вряд ли вам это удастся, Хамил. Бедняжка Лелла!
И, все еще смеясь, развернула лошадь и поскакала к Камалу. Невыносимая девчонка! Подумать только, гарем для женщин! Но он невольно задумался о том, как, должно быть, страдает Лелла, видя его с другими женщинами.
— Немногие выдерживают словесные битвы с моей сестрой, — сочувственно заметил Адам, подъезжая к Хамилу. — Даже, как видно, великий бей оранский. Вы еще живы?
— Ваш отец оказал Камалу плохую услугу, — вздохнул Хамил. — Женщина должна понять, что…
— А, — перебил Адам, лукаво усмехаясь, — кажется, она задела вас за живое.
— Она имела дерзость предложить женщинам тоже завести гаремы из красивых юношей!
Адам так хохотал, что не смог выговорить ни слова. По щекам его текли слезы, но, как только кавалькада достигла ворот Орана, он мгновенно стал серьезным. Хамил снял куфью, чтобы люди могли узнать его. Адам уступил место Камалу, и братья бок о бок направились по узкой тропинке, ведущей во дворец.
— Надеюсь, — сухо произнес Камал, — что старый Хасан не лишится сознания при виде тебя, брат.
— А я надеюсь, что после месяцев, проведенных на службе у тебя, он захочет выполнять обязанности моего визиря.
— Порой он утверждал, что я выказываю больше мудрости, чем ожидалось от такого зеленого юнца.
Они остановились у форта. Турецкий сотник встретил братьев, и все вместе направились ко дворцу. По дороге турок сообщил им новость, от которой лицо Камала превратилось в каменную маску.
— Брат, — предложил Хамил, снова надев куфью, — нам на руку, если Джованна все еще будет считать тебя беем оранским. — И, заметив встревоженный взгляд Камала, тихо промолвил: — Пусть я пока побуду мертвым. Знаю, тебя это печалит, но ради собственного покоя ты должен дождаться, пока она признается в своих преступлениях. Возможно, — добавил он, сам не веря своим словам, — она уже пожалела о том, что наделала.
Камал кивнул, и Хамил, отъехав, заговорил с Адамом.
Солдаты во дворце склонились перед повелителем, а Хамил старался держаться в стороне, рядом с Адамом и Рейной, тоже закутанными в бурнусы.
— Вы нашли ее! — вскричал Хасан, светясь радостью, и, подойдя поближе, поспешно прошептал Камалу: — Ваша мать приехала вчера. Радж рассказал, что вы велели наказать женщину кнутом. Она была очень довольна.
Камал лишь кивнул и устремился в зал правосудия. Арабелла шла рядом. Джованна, одетая в европейское платье, стояла около троноподобного стула сына. Блестящие черные волосы были искусно уложены и крошечными локончиками обрамляли лицо. Камалу едва не стало плохо при виде ее торжествующей усмешки.
— Сын мой! — воскликнула Джованна и, привстав на цыпочки, обняла Камала и поцеловала в щеку. Она даже не заметила, что Камал не поздоровался — она пристально рассматривала Арабеллу, выглядевшую в эту минуту чумазой оборванкой. Но какой высокомерный вид! Значит, Камалу не удалось сломить гордость девушки!
— Радж сказал, сын мой, что девушка сбежала после того, как ты велел высечь ее. Вижу, ты отыскал пропажу.
— Да, — подтвердил Камал.
Ему хотелось увести мать к себе, спрятать ее и свой позор, но долг повелевал выдержать до конца. Он краешком глаза взглянул на брата, стоявшего в глубине зала.
— Ну, леди Арабелла, — продолжала Джованна, — понравился ли вам мой сын?
— Говоря по правде, — улыбнулась Арабелла, — он совсем не такой галантный любовник, как те, что у меня были. Синьоры при неаполитанском дворе… — Она восторженно вздохнула и передернула плечиками. — …особенно граф… Так искусны в любовных играх, так пылки…
— Лжешь! — зарычала Джованна. — Ты была девственна! Я защитила тебя от насилия, чтобы ты прибыла к моему сыну здоровой и не заразила его!
— В таком случае, мать, почему ты написала мне, что она шлюха?
Джованна, вздрогнув, обернулась при звуках спокойного голоса сына. Слишком спокойного. Она затаила дыхание, но на лице по-прежнему играла мягкая улыбка.
