этим сказать? — Если бы у дядюшки Артура был грозный густой бас, он произнес бы эту фразу грозным густым басом. Но такого голоса у него не было. Он продолжал говорить монотонно и бесстрастно, но слова звучали куда более мрачно, чем монолог самого знаменитого трагика на театральных подмостках.
— Самолеты сюда не летают, Аннабелл. Почтовый корабль придет только через четыре дня. Погода портится, и я бы не рискнула идти на нашей посудине через пролив. Боюсь, что я здесь застряла на неопределенный срок.
— Вы считаете меня идиотом, сэр? — Наконец-то и его разобрало.— Утром высаживайтесь на берег. В полдень за вами прилетит вертолет береговой спасательной службы. В девять вечера, у меня в кабинете. И не заставляйте ждать.
Момент наступил. Последняя попытка.— Не могла бы ты дать мне еще двадцать четыре часа, Аннабелл?
— Вы просто смешны. Мне время дорого. До свидания.
— Умоляю вас, сэр.
— Я был о вас лучшего мнения. До свидания.
— До свидания. Может быть, и встретимся когда-нибудь. Хотя вряд ли. Прощайте.
Я выключил передатчик, закурил сигарету и стал ждать. Вызов прозвучал через полминуты. Я подождал еще полминуты для порядка и включил рацию. Мне уже нечего было терять, и я был абсолютно спокоен.
— Каролина? Это ты, Каролина? — Могу поклясться, что в его голосе промелькнула нотка беспокойства. Это можно было занести в Книгу рекордов Гиннесса.
— Да.
— Что ты сказала? В самом конце разговора?
— Прощайте. Я сказала — прощайте, а ты сказала — до свидания.
— Перестаньте паясничать, сэр! Вы сказали...
— Если хотите, чтобы я оказался на борту этого вертолета,— сказал я,— вам придется дополнительно прислать охрану. Вооруженную. Надеюсь, они не новички. У меня с собой «люгер», и я умею с ним обращаться, как вам известно. И если мне придется пристрелить кого-нибудь и предстать перед судом, то вам тоже надо будет там присутствовать, потому что я не совершил проступка, который даже вы, со своими связями, смогли бы мне инкриминировать. Поэтому нет юридических оснований для ареста ни в чем не повинного человека группой вооруженных людей. Более того, я больше не ваш подчиненный. В условиях моего контракта черным по белому значится, что я могу его расторгнуть в любой момент, если только в это время я не занят непосредственно в проведении операции. Вы меня отстранили, вы вызвали меня в Лондон. Просьба о моей отставке ляжет вам на стол с первой же почтой. Бейкер и Делмонт не были вашими друзьями. Они были моими друзьями. Мы дружили с тех самых пор, как я поступил на работу. Теперь вы, сидя в своем кабинете, опрометчиво возлагаете ответственность за их смерть на меня, хотя вам прекрасно известно, что ни одна операция не начнется без вашего официального разрешения. А вы еще отказываетесь предоставить мне последний шанс свести счеты. Я устал от вашей недальновидности и бессердечия. Прощайте.
— Подожди минутку, Каролина.— В его голосе прозвучали осторожные, почти примирительные интонации.— Не надо дуться.— Я был уверен, что никто никогда не разговаривал в таком тоне с контр-адмиралом сэром Артуром Арнфорд-Джейсоном, но его это не очень расстроило. Он был хитер, как лиса. Его проницательный, острый ум оценивал и отбрасывал варианты со скоростью компьютера. Он предполагал, что я веду игру, и если так, то насколько он может позволить себе поддаться на мою приманку, чтобы окончательно загнать меня в угол и отрезать все пути к отступлению. Наконец, он тихо произнес: — Вы же не собираетесь сидеть на месте и лить слезы. Вы что-то задумали.
— Да, сэр. Я кое-что задумал.— Хотелось бы мне знать, что именно я задумал.
— Я дам тебе двадцать четыре часа, Каролина.
— Сорок восемь.
— Сорок восемь. После этого возвращаетесь в Лондон. Договорились?
— Обещаю.
— Кстати, Каролина...
— Да, сэр?
— Мне не понравилось, как ты со мной говорила. Надеюсь, что это больше не повторится.
— Нет, сэр. Простите, сэр.
— Сорок восемь часов. Связь в полдень и в полночь.— Щелчок. Дядюшка Артур пропал.
Когда я вышел на палубу, уже рассвело. Холодный косой дождь буравил пенящуюся поверхность моря. «Файеркрест», натягивая якорную цепь, тяжело переваливался на волнах, описывая дугу градусов в сорок. Боковая качка на гребне волны сменялась килевой при прохождении впадины. При этом цепь дергалась с такой силой, что приходили невеселые мысли: выдержит ли такие испытания фал, которым я закрепил мешки с аквалангом и надувной лодкой к якорю.
Ханслетт спрятался от ветра позади салона, хотя это ненадежное укрытие не спасало от дождя.
— Что ты на это скажешь? — он указал на белеющие вдалеке очертания «Шангри-ла», то появляющиеся, то исчезающие из поля нашего зрения в такт волнам. Окна надстройки в передней части, где находилась рулевая рубка, были ярко освещены.
— У кого-то бессонница,— ответил я.— Или проверяют, не сорвало ли якорь. А ты что думаешь? Наши недавние гости громят радиоаппаратуру «Шангри-ла» при помощи лома? Может быть, они вообще свет на ночь не выключают...
— Зажгли десять минут назад. А теперь вдруг погасили, видишь? Любопытно. Ну, как поговорил с дядюшкой?
— Плохо. Уволил меня, потом передумал. У нас сорок восемь часов времени.
— Сорок восемь часов? Что ты собираешься за это время сделать?
— Бог знает. Сначала немного поспать. Тебе тоже бы не помешало. Для гостей уже слишком светло.
Проходя мимо салона, Ханслетт невзначай спросил:
— Интересно, а как тебе понравился констебль полиции Макдональд? Тот, что помоложе.
— Что ты имеешь в виду?
— Какой-то он грустный, подавленный, мрачный: Как будто у него на душе тяжесть.
— Может, он такой же, как я. Не любит вставать среди ночи. Или у него с девушкой размолвка вышла. И если это так, то должен тебе сознаться: личная жизнь констебля полиции Макдональда меня меньше всего интересует. Спокойной ночи.
Надо было внимательней отнестись к замечанию Ханслетта. Ради него самого.
ГЛАВА ТРЕТЬЯ.
Вторник, 10 утра — 10 вечера
Мне, как и всякому человеку, надо высыпаться. Часов десять или даже восемь нормального сна, и я снова стал бы самим собой. Может быть, не излучающим радостный оптимизм — повода для этого не было, но, во всяком случае, свежим, сосредоточенным, способным
