заниматься своим ремеслом в порту. Пока он болел, его особенно огорчала невозможность пользоваться этими дармовыми радостями.
Когда я его вылечил, он мне сказал:
– Что я могу подарить тебе, Синухе, за твое замечательное искусство? Может быть, дать тебе меру золота, соответствующую тому, что ты вылечил?
Но я отвечал:
– Мне не нужно твоего золота. Отдай мне нож, который висит у тебя на поясе, и тогда не ты мне, а я тебе буду благодарен, имея постоянную память о тебе.
– Это простой нож, – сказал он, – по его лезвию не бегут волки, и рукоятка не оправлена в серебро.
Но он сказал это потому, что нож был изготовлен из хеттского металла, который не разрешалось ни отдавать, ни продавать чужестранцам, в Хаттушаше я не смог купить такое оружие, поскольку не хотел быть слишком настойчивым и возбуждать подозрение. Такие ножи изредка встречались только у митаннийской знати, за них предлагали вдесятеро больше золота и в четырнадцать раз больше серебра, чем они весили, но владельцы все-таки не хотели с ними расставаться, ведь таких ножей в мире было совсем немного. Для самих же хеттов эти ножи не имели такого большого значения, раз их нельзя было продавать чужестранцам.
Начальник портовой стражи знал, что я скоро уеду из их страны, и решил, что золото можно использовать с большей пользой, чем отдать его целителю. Поэтому он в конце концов подарил мне нож, который оказался настолько острым, что брил бороду лучше кремневого, им можно было оставить следы даже на меди, не портя при этом лезвия. Я так радовался ножу, что решил отделать его серебром и золотом, как это делали митаннийцы. Начальник стражи не возражал, и мы стали с ним друзьями, тем более что я полностью излечил его болезнь, но велел прогнать из порта девушку, которая его заразила, однако оказалось, что он уже посадил ее на кол, поскольку такая болезнь, конечно, насылается колдовскими средствами.
В этом городе, как тогда водилось во многих портовых городах, было поле, на котором паслись дикие быки, юноши упражнялись там в гибкости и ловкости, сражаясь с быками, прыгая через них и бросая в них острые копья. Минея пришла в восторг, увидев быков, и захотела испробовать свое искусство. Так я впервые увидел ее танцующей перед дикими быками, и сердце мое холодело от страха, глядя на нее, ибо никогда я не видел ничего подобного. Дикий бык страшнее всех хищников, даже страшнее слона, который спокоен, если его не трогать, рога у быка длинные и острые как иглы, он легко протыкает ими человека или подбрасывает его высоко в воздух, а потом топчет ногами.
Минея танцевала перед быками в одном тонком платье и легко увертывалась от них, когда они, нагнув голову, с ревом бросались на нее. Ее лицо раскраснелось, она разгорячилась, сбросила серебряную сетку, придерживающую волосы, которые разметались по ветру, а танец ее был таким стремительным, что глаз не различал отдельных движений. Когда бык бросился на нее, она вскочила ему на лоб, потом, держась за рога, закружила в воздухе ногами и встала на спине быка. Я смотрел на нее, и это, вероятно, подогревало ее смелость, она выделывала такие номера, что, расскажи мне кто-нибудь о чем-то подобном, я бы ему не поверил. Сидя на трибуне для зрителей, я смотрел на ее трюки, обливаясь холодным потом и вскакивая от волнения, так что сидевшие позади меня ругались и дергали меня за платье.
Когда она вернулась с поля, зрители восторженно ее приветствовали, надели ей на шею венки из цветов, а юноши подарили удивительную чашу с черными и красными фигурами быков. Все говорили: «Такого мы никогда не видели». Бывавшие на Крите капитаны сказали, выдыхая пивные пары: «Вряд ли и на Крите найдутся равные ей танцовщицы». Но Минея подошла ко мне, ее легкое платье было мокро от пота. Она прильнула ко мне всем своим тонким телом, и каждый ее мускул дрожал от перенапряжения и гордости.
– Я никогда не видел никого похожего на тебя, – сказал я ей, но на сердце у меня было тяжело – видя, как она танцует перед быками, я понял, что они словно наваждение отделяют ее от меня.
Вскоре после этого в гавань вошло судно с Крита, оно было ни слишком большим, ни слишком маленьким, капитан имел приятный вид и говорил на родном языке Минеи. Поэтому она сказала:
– Это судно надежно доставит меня на родину к моему богу, так что теперь ты, наверное, расстанешься со мной и с радостью избавишься от меня, ведь я доставила тебе столько хлопот и неприятностей.
Но я ответил:
– Ты хорошо знаешь, Минея, что я отправлюсь за тобой на Крит.
Она смотрела на меня, и глаза ее были словно море в лунную ночь, она накрасила губы, а брови казались тоненькими черными ниточками, и она сказала:
– Не понимаю, Синухе, почему ты хочешь следовать за мной, ведь судно надежно доставит меня на родину и со мной больше не может случиться ничего плохого.
– Ты знаешь это так же хорошо, как я, Минея, – отвечал я ей.
Тогда она вложила свои крепкие длинные пальцы в мою руку, вздохнула и сказала:
– Я так много испытала с тобой, Синухе, и увидела столько разных народов, что родина превратилась в моих воспоминаниях в далекий прекрасный сон, и я уже не так тоскую о своем боге, как прежде. Поэтому я и откладывала отъезд всякими пустыми отговорками, но, танцуя перед быками, снова поняла, что умру, если ты возьмешь меня.
– Да, да, да, об этом мы уже давно договорились, – заверил я ее, – я не собираюсь брать тебя – это не стоит того, чтобы ты разгневала твоего бога. Как говорил Каптах, любая рабыня может дать мне то, в чем ты отказываешь, и в этом не будет никакой разницы.
Тогда глаза ее сверкнули зеленью, как у дикой кошки во тьме, она всадила ногти в мою ладонь и сказала:
– Сейчас же убирайся к этим рабыням, мне противно тебя видеть. Беги к грязным портовым девкам, раз тебе так хочется, но после этого не показывайся мне на глаза, а не то я выпущу из тебя кровь твоим же ножом. Ты тоже можешь обходиться без того, без чего обхожусь я.
Я улыбнулся, поддразнивая ее:
– Мне не запрещал этого ни один бог.
– Я тебе не запрещаю, но только посмей после этого явиться ко мне! – вспыхнула она, и я успокоил ее:
– Не волнуйся, Минея, мне до смерти надоело то,
