— Невропатолог назначил бабке витамины внутримышечно! В самом конце поселка. Двадцать дней мне туда теперь ходить. Как специально издевается. Проезд-то не оплачивается! Полчаса туда, столько же назад — и все, день пропал! Такое на дому не колют! Мы ходим только к тяжелым, а эта бабка здоровая, как лошадь! Наверное сынок ее на лапу дал!
Никогда такого не было, и вот опять! Внезапно — труд медсестры не ценится. Я — добрый врач и молодец! А ты побегай, животное, а потом еще за свой счет посиди, пока мы родственников на четыре ставки устроим, они твои денежки получат. Язык так и чесался все это сказать, но было без толку.
Мама только расстроится и заревет, но менять ничего не будет. Бесполезно что-либо делать, советовать, направлять. Ругаться тоже бесполезно. Единственный выход — понять и простить. Выслушать, покивать и не принимать жалобы близко к сердцу, потому что они будут повторяться снова и снова, и снова, и снова.
— Сволочи, — пожала плечами Наташка, а память взрослого подсунула: «Они убили Кенни!»
— Мам, — проговорил я серьезно, — нам нужна твоя помощь.
Она всплеснула руками.
— Что еще опять? Кого побили? Может, зарезали? Холодильник решили продать?
Мы с Борисом переглянулись, Наташка сказала:
— Что и требовалось доказать. Обращайтесь с Борькой к своему Эрику. Тут никакой помощи!
Мама округлила глаза.
— Что ты такое говоришь! Наташа… Наташа!!!
Перед тем, как хлопнуть дверью, сестра выпалила:
— Им нужна твоя помощь, а у тебя — тупизм на уме! Сплошной тупизм!
Клац! Аж побелка с потолка посыпалась. У мамы в глазах заблестели слезы, она брякнулась на стул и скривилась. Раньше я реагировал, как Наташка, обижался на нее, злился, сейчас, как молитва изгнания ложных ожиданий, крутилось: «Понять и простить». И принять, что мама у нас… вот такая. И помочь, если потребуется.
— Ма, Тамара Никитична посчитала, что Борис подсунул на конкурс рисунков твои работы, — объяснил я. — Попросту говоря, его опрокинули, и это несправедливо.
Мама перевела на меня взгляд, но смотрела она в пустоту, точно на моем месте был портал. Я терпеливо продолжал:
— Нужно пойти с его рисунками, которые дома, к завучу, изложить ситуацию, объяснить. Я сам бы это сделал, но больше шансов, что ко взрослому прислушаются.
Она опять вскинула руки:
— Что я им объясню? Они своих детей продвигают — непонятно, что ли? Что я сделаю? Разозлю учителей, и они Борю вообще съедят?
Рука потянулась к лицу, но я удержался от жеста, вздохнул:
— Понятно. — И обратился к брату: — Поехали к Эрику. Я так это не оставлю. Не позволю самоутверждаться за наш счет. Мы не терпилы, да?
— Да, — злобно кивнул Борис, поднимаясь.
Мама поступила предсказуемо: уронила голову на сложенные на столе руки и заревела, всхлипывая отчаянно и горько. Так я и не понял, она ревет, чтобы пожалели, или по какой-то другой причине? Чтобы отстали и не напрягали бедненькую? Надо выведать, когда успокоится, а то ж помру и не узнаю.
В спальне Борис спросил:
— Что ты собираешься делать? Может, батю попросить?
— Эрика попросим. Не получится договориться — статью накатаю в газету. Что сына героя-милиционера притесняют. Таким, как Никитич, нельзя работать в школе.
— Что ты сразу так! Может, получится по-хорошему? — Видно было, что Борис жалеет учительницу.
Удивительная черта, малосовместимая с жизнью, которую в другой реальности ему удалось в себе уничтожить.
— Хочешь мира — готовься к войне, — сказал я. — Если получится по-хорошему — ну прекрасно же! Ошибиться иногда приятно. Очень надеюсь, что Никитич меня услышит. Поехали к Эрику? Попросим, чтобы завтра с нами в школу пошел.
— А… база? Четыре часа, приставка…
— Успеется. На мопеде поедем, так быстрее.
* * *
От Эрика мы возвращались, полные надежд. Он обещал подъехать завтра на большой перемене и, если не получится по-хорошему, пригрозит именами известных людей, которые судят тот самый конкурс. И журналистами пригрозит он — чтобы угроза не имела для нас последствий.
Может быть, победа на этом конкурсе станет ключевой для Бориса, и его жизнь изменится, он сохранит себя и не превратится в ничтожество, каким в итоге стал. Только одно немного печалило: приходится рассчитывать на чью угодно помощь, но только не родительскую. Для мамы все, действительно важное для Бориса, меня или Наташки — не более чем блажь.
Вспомнился анекдот, как лежит бегемот в болоте, пускает пузыри, подбегает к нему детеныш: «Папа, побежали со мной корабль строить!» «Ага, сейчас, брошу все свои важные дела и побегу с тобой ерундой страдать».
Приехали мы ровно в четыре. Телевизор стоял возле стола на тумбочке, сколоченной из ящиков, младшие вокруг него чуть ли хоровод не водили. Ян стоял на коленях и говорил:
— Так а смысл? Без антенны показывать не будет. Кабель тянуть надо.
Все повернулись к нам с Борисом. Их негодование из-за несправедливости сгладилось предвкушением развлечения, все ждали. Что мы приготовили и зачем тут телек без антенны, Илья не говорил, Кабанов тоже. Санек лишь подмигнул мне.
— За уроки, народ, — крикнул я. — Развлечения только после того, как все сделаем. Что у нас завтра?
Илья открыл дневник и зачитал:
— Алгебра, физика, география. Английский мы в воскресенье сделали. И труд.
Чабанов передернул плечами. Минаев сказал:
— Кстати, Ростовчук сидит. Дорика с Афоней отпустили.
Алиса обхватила себя руками и выругалась.
— Надеюсь, у них хватит ума перевестись в другую школу, — проговорил Илья.
Мне вспомнилась предыдущая проблема — Чума, который притих и больше на меня не наезжал. Сделал вид, что ничего не было.
— А Рама че, не таскают? — спросил Каюк.
— У него и спроси, — прогудел Димон Чабанов, уселся за стол, достал учебник, тетрадь. — Давайте все сделаем и
