могли начать войну. Ни Запад, ни Россия готовы [к ней] не были. Я это знал. Если бы тогда Германия добилась войны, а Россия каким-либо образом пришла нам на помощь, то произошло бы то, чего я опасался, а именно – Даладье и Чемберлен предоставили бы Гитлеру свободу рук, чтобы расправиться с большевиками… Я тем самым собственно защитил Россию. До сих пор я об этом говорить не мог, поскольку меня упрекали бы, что я защитил коммунизм. Русским, однако, я сказал об этом уже год назад, в Америке. После Мюнхена меня обвиняли, прежде всего, как капитулянта, но когда я в Америке объяснил Уманскому, какова собственно была ситуация и какова была моя политика, наступило изменение. Тогда доклад Уманского обсуждался Верховным Советом, причем в присутствии чешских коммунистов. После этого кампания против меня была запрещена, и в печати обо мне как о капитулянте больше не писалось. Я об этом теперь русским еще напомню»[681], – записал Смутны о беседе с Бенешем 5 июля 1941 г. Вряд ли все выглядело так, как представлял себе Бенеш, но правда то, что массовых кампаний в советской печати против него не велось.
Оценивая 22 июня через призму национально-государственных интересов, лидер чехословацкой эмиграции полагал, что втягивание СССР в войну ускорит ее конец, приведет к поражению нацизма и, следовательно, восстановлению ЧСР. Взгляд Бенеша на войну и ее значение для решения вопроса об освобождении Чехословакии Смутны изложил так: «Я сознательно и всюду добивался того, чтобы война началась. Я с радостью признаюсь в этом, иначе мы свободу не получили бы. Если бы Европа не воевала, республика осталась бы навеки оккупированной Германией»[682].
Но надежды соседствовали с сомнениями и осторожными оценками относительно возможного хода событий на советско-германском фронте. Такие настроения были характерны и для английского общества: «Во всех кругах наблюдается большой скептицизм в отношении эффективности Красной Армии. В военном министерстве считают, что наше сопротивление продлится не более 4–6 недель. В кулуарах парламента у всех на устах один и тот же вопрос: сможет ли Красная Армия противостоять рейхсверу?», – записал Майский в дневнике 27 июня[683]. 1 июля «Чехословацкий центр в Лондоне» разослал всем чехословацким миссиям заграницей директивы, излагавшие отношение чехословацкого правительства к войне Германии с СССР. «Тот факт, – говорилось в документе, – что Советская Россия немецким нападением вовлечена в войну на стороне союзников, является событием чрезвычайной важности. Было бы большой ошибкой питать заранее слишком большие надежды. Силы русской армии точно не известны ни в отношения их вооружения, ни в отношении их морального состояния и способностей их начальников… Так как немецкое военное руководство доказало, что оно овладело техникой современной войны, Россия стоит перед очень трудными задачами. Нужно быть готовым к немецким успехам, возможно даже очень большим и многочисленным… Но это не должно нас толкать к пессимистическим выводам. Кажется, что русский народ понимает, что речь идет о подлинно национальной войне, и поэтому можно ожидать упорного сопротивления». Отмечалось, что Великобритания и США «поддерживают Россию всеми своими средствами, несмотря на предубеждение подавляющего большинства в этих двух странах против коммунизма». Чехословацкое правительство, говорилось в инструкции, «хотя и приняло с удовлетворением вступление в войну России на стороне союзников…, не имеет основания менять свою политику каким бы то ни было образом. Оно остается верным своим демократическим принципам, и все наши симпатии к России не меняют ни в чем нашу точку зрения, которая противоположна ее (России) теперешнему недемократическому режиму»[684].
Ясно было, что грядут перемены в отношении Москвы к чехословацкому вопросу, тем более что Словакия вступила в войну на стороне Германии. Полковник Г. Пика, который с весны 1941 г. находился в СССР с секретной миссией, обсуждая возможности взаимодействия чешской и советской разведок, уже 24 июня предложил советскому руководству план чехословацко-советского сотрудничества в условиях войны[685]. Сообщив в Лондон о направленном им обращении, Пика писал «У меня впечатление, что здесь с признанием спешить не будут, у них другие заботы. Необходимо будет начать переговоры по (этому. – В. М.) вопросу с послом Майским. Здесь Главный штаб настаивает, чтобы вы отдали на родину и в Словакию распоряжение о начале более широкого саботажа и террора (устранения ведущих немецких лиц)»[686]. Бенеша весьма занимала реакция советских властей на предложения Пики и, главным образом, их позиция по принципиальному с точки зрения президента вопросу, «намерен ли СССР в отношениях с нами возвратиться к положению перед Мюнхеном» и в соответствии с этим решать, «хотя бы не сразу, а постепенно», все возникающие вопросы[687].
Москва в изменившихся условиях тоже была заинтересована в налаживании советско-чехословацких отношений, и Пика ошибался, утверждая, что советское руководство не будет тут спешить. Наоборот, оно очень торопилось наверстать упущенное. Политика Советского Союза в отношении малых европейских государств, захваченных гитлеровской Германией, была четко сформулирована 3 июля 1941 г. в телеграмме И. М. Майскому, в которой говорилось: «По вопросу о восстановлении национальных государств Польши, Чехословакии и Югославии Вам следует придерживаться следующей позиции: а) мы стоим за создание независимого Польского государства в границах национальной Польши… вопрос о характере государственного режима Польши советское правительство считает внутренним делом самих поляков; б) мы стоим также за восстановление Чехословацкого и Югославского государств с тем, что и в этих государствах вопрос о характере государственного режима является их внутренним делом»[688]. 4 июля (в пятницу) советский посол пригласил Бенеша на обед, который, по желанию последнего (он находился тогда в своей загородной резиденции), состоялся 8 июля. Почему столь желанная для Бенеша встреча состоялась лишь спустя четыре дня? Можно лишь предположить, что ее отсрочка понадобилась президенту для того, чтобы «провентилировать» вопрос с английскими властями. 8 июля Майский передал Бенешу следующее: «а) политической программой советского правительства является самостоятельная Чехословакия с чехословацким национальным правительством; б) само собой разумеется, что советское правительство не хочет вмешиваться во внутренние дела Чехословакии и что вопрос о внутреннем режиме и структуре чехословацкий народ решит сам; в) если чехословацкое правительство желает направить в Москву своего посланника, советское правительство с радостью его примет; г) советское правительство готово оказать помощь в организации чехословацкой воинской части в России»[689]. Бенеш с искренней радостью принял это предложение. Он был рад и потому, что, несомненно, знал о готовившемся в ближайшие дни заключении советско-английского соглашения о сотрудничестве в войне против гитлеровской Германии. Оно было подписано 12 июля. Именно в этот день Бенеш изложил Смутному свои взгляды на роль Советского Союза в послевоенный период. Для нас, подчеркнул президент, имеет решающее значение, победит
