Повисло неловкое молчание, которое нарушил Ильгар.
— Позволь вопрос. Что такого сделал для вас Сеятель? Вы так привязаны к нему.
— Он изменил нас. Вернул к истокам. Научили ценить то, что никто не ценит. Он меняет мир.
Лес был старым.
Ветви сплетались над головой в шатер, землю устилали сухие листья. Тропинок здесь не было. Двигался отряд медленно, все чаще пропуская вперед эйтаров. Они находили участки чистой земли между деревьями, чтобы могла проехать телега, и скорость движения отряда снизилась незначительно.
Ильгар чувствовал себя в лесу как дома. Крылось нечто родное в этих мрачных логах, густом подлеске, шуме листвы и чириканье птиц. Словно вернулся в детство, которое так старательно забывал последние годы. Но голову занимали мысли об отряде и долге… Рике… и о том, с чем придется столкнуться в топях. Времени для грусти не оставалось.
Днем в густой тени было прохладно. Хватало и родничков, питавших столетние дубы-исполины, и дающих жизнь буйной растительности, вроде бузины или куманики. Повсюду сновала самая разная живность, и отряд постоянно имел про запас свежее мясо. Путники видели огромные заброшенные гнезда в ветвях, шалаши в зарослях и даже землянки. Иногда встречались охотничьи метки, старательно высеченные на жесткой коре.
Край был диким, но отнюдь не безжизненным.
Тафель освободился от лубка, и осторожно разрабатывал руку, сжимая и разжимая в ладони клубок упругой лозы. Когда Тагль разрешила взять лук, воин каждую свободную минуту занимался тем, что всаживал стрелу за стрелой в деревья и пни.
Его обязанности по уходу за мулами легли на плечи Дану. Мальчишка справлялся хорошо, был заботлив, и вообще, приносил отряду пользу. В свободное время кашеварил с Партлином или ходил с эйтарами на прогулки в чащу. Дан помогал собирать корни, почки и бутоны удивительных растений.
— Зачем вам столько зелени? — спросил как-то на привале Барталин, попыхивая любимой трубкой. — Ваши баулы и так битком набиты травой.
— Наш народ собирает растения со всей Ваярии, — ответил Крапивка. — Женщины и дети возделывают землю, ухаживают за саженцами и готовят припарки, декокты и настойки самых разных свойств. Мы строим парники, а в пещерах выращиваем самые нежные растения, которым даже солнечный свет не нужен. Наши края пестрят разнотравьем. Нигде нет и не будет ничего подобного, потому что только эйтары понимают Мать-землю.
— И поэтому вы собираете всякую мелочь тут? — удивился Гур.
— Конечно, — ответил Эльм. — Мои сородичи никогда не бывали в этих лесах. И, надеюсь, больше сюда никогда не придут. Единственная причина, по которой лично я согласился идти к болотам, — возможность собрать образцы редчайших растений. Для меня это великая честь и награда — принести новые саженцы в наш настоящий дом.
— Хочешь вернуться на родину? — удивился Дядька. — Не в Сайнарию?
— Нет. Я устал от города. Не могу и не хочу больше. Вернусь в родной край с саженцами, а большего мне и не нужно. Разве что еще раз покину родину, чтобы взглянуть на Ландгар. Говорят, осенью там цветет либбель — единственное в своем роде дерево.
— Так и есть, — кивнул Альстед. — Цветет. В короткий промежуток времени между иссушающей жарой и холодами оно покрывается мелкими цветами всех цветов радуги, что мерцают в ночи.
— Верно, — подтвердила Тагль. — Продолжается это чудо чуть больше недели. То время свадеб, время любви…
Ильгар проснулся посреди ночи. Он был рад вырваться из кошмара, полного неясных образов, беззвучного ветра и темноты. После нее даже лесной сумрак казался жидковатым.
Лес выглядел непривычно тихим. Замершим. Воин ощущал на своем влажном от пота лице дуновение ветра, но не скрипели ветви, не шелестели таинственно листья. Лишь негромкое потрескивание поленьев в костре нарушало тишину, да кто-то из бойцов заливисто храпел.
Послышался шорох шагов. Десятник вскинулся за мгновение до того, как Нур коснулся его плеча.
— Чего подкрадываешься, да еще так неумело, увалень?
— Брат видел тени в лесу, — ответил здоровяк. — Там кто-то есть. Пока не нападают, но снуют туда-сюда.
Выругавшись, Ильгар встал с лежанки, ухватил топор.
— Поднимай ребят. Только тихо!
Десятник отправился ко второму из близнецов. Мрачно порадовался, что выбрал удачное место для дозорных. Походя велел Дядьке расставить бойцов и позаботиться о Дане. Сам скользнул в темноту, отсчитал два десятка шагов от трухлявого пня, поросшего наплывами грибов, свернул к зарослям бузины. Гур опустился на колено и внимательно смотрел в темноту.
— Что стряслось? — спросил десятник.
— У нас гости. Ни факелов, ни фонарей при них нет. Как по лесу бродят в темноте — ума не приложу.
— Возвращаемся к отряду. Раз пока не напали — выжидают чего-то. Успеем приготовить теплую встречу.
Лучники устроились по обе стороны телеги, став почти незаметными в темноте. Лишь Тафель остался в стороне, высматривая кого-то за деревьями и не думая об укрытии. Ромар загородил собой Альстеда, но клинка не обнажал. Положил три пальца на рукоять и продолжал ждать нападения с таким лицом, словно наблюдал, как льется пиво в кружку. Рядом с Дарующим жрецы спешно набивали кадила особыми бодрящими благовониями, и вскоре воздух наполнился сладким дымом, от которого бурлила кровь.
Эйтары обступили Дана, но по-прежнему не прикасались к кинжалам. Марвин неторопливо переминался с ноги на ногу, бросая просительные взгляды то на Барталина, то на Ильгара.
— Не люблю, когда со мной играют в прятки, — вздохнул Дядька. — Прощупаем их? Поглядим, кого к нам по реке судьбы принесло?
— Нет, — сказал Ильгар. — Не станем рисковать. Мы не знаем, кто там. Пока ведут себя трусливо, но что будет, если набросимся на них с оружием?
— Верно. Нет нужды никуда ходить, — спокойно проговорил Альстед. Он успел облачиться в доспехи и стоял, жадно вдыхая воскурения.
Дарующий запрокинул голову. Открыл рот. Дыхание стало неровным, громким, хриплым. В глазах, будто сапфиры засверкали. Человек заметно дрожал, словно пропускал через себя тонны воздуха. Наконец умолк, застыв, как изваяние. Зрачки поблекли, руки опустились. Альстед согнулся, точно получил удар поддых. Ромар быстро подхватил своего хозяина.
Отдышавшись, Дарующий проговорил:
— Там двенадцать человек. Мужчины и женщины. С оружием. Дрянным, откровенно говоря, но все-таки. Одеты в лохмотья, сами грязные, худые. Стоят и ждут. Они полны страха. Боятся ступить вперед, но и назад не повернут ни за что на свете. Больше не смог разобрать. Меня словно пинком зашвырнули обратно в тело — до сих пор мышцы огнем горят… Следом за ними гонится нечто… неизвестное мне.
