было быть работой Джерихо. Но Джерихо была так занята, играя роль няньки, что в последнее время почти не утруждала себя показом своего лица. Каллиас крепко сжал пальцы в кулаки, не обращая внимания на холодный пот, выступивший на них. Он схватил кусок своего плаща в руку, рассеянно потирая ткань, чтобы немного выплеснуть своё раздражение.
— Значит, ты думаешь, моя мать послушала бы её, а не меня?
Эли нахмурился.
— Ну, она была Наследницей в течение десяти лет.
— По титулу, да.
И это всё.
— Я не хотел огрызаться. Ты прав. Она, вероятно, скорее послушала бы их всех, нежели меня.
И он понятия не имел, чёрт возьми, почему. Конечно, он был скучнее брата и сестёр, но в политике разбирался лучше. Лучше на войне. Он был предан Атласу всем своим сердцем. То, что мать уважала его мысли гораздо меньше, чем других брата и сестёр, было нелогично. Даже их министры и советники в первую очередь обращались к Каллиасу, когда спрашивали о вопросах политики.
— Лови.
Каллиас едва успел поднять глаза, как Эли швырнул в него запасную лопату, полированная деревянная ручка которой едва не угодила ему прямо в лоб.
— Помоги мне копать, — сказал Эли с лёгкой ухмылкой на губах, — и я скажу тебе, что думают другие охранники, что стоят все эти гарнизонные сплетни.
О, отлично. Так что даже охранники заметили, что благосклонность Адриаты, казалось, была где угодно, только не с ним.
Каллиас долго смотрел на Эли, размышляя, действительно ли он хочет это услышать; но, честно говоря, это не могло причинить ему больше вреда.
Он начал копать.
— Тогда давай.
Эли подошел и встал рядом с ним, его тёплое дыхание ожило, когда коснулось зимнего воздуха, как будто он выдыхал маленькие частички своего духа.
— Ты почти спас Сор… Солейл, верно? В ту ночь, когда её… забрали?
Он сильнее вонзил лопату в кучу земли, не обращая внимания на боль в мышцах. Опускать гроб было достаточно тяжело.
— Да.
Он побежал обратно в пылающий замок, пятнадцатилетний и глупый, и почти добрался до бального зала. Но что-то пошло не так, и каким-то образом охранники, которые последовали за ним, нашли его… но не Солейл.
Эли пожал плечами.
— В гарнизоне преобладает теория. Люди думают, что она винит тебя, потому что ты не смог вытащить Солейл.
Слова отозвались мягким, слишком мягким эхом в самой его сердцевине. Она винит тебя.
Она винит меня.
Она винит меня?
— Мне было больно, — едва успел он сказать.
Лёд в его кишках расползся, шипастые пальцы вонзились ему в сердце, превратив кровь в лёд.
— Я вернулся за ней, и единственная причина, по которой я не выбрался, заключалась в том, что я потерял сознание. Охранники едва нашли меня, я чуть не погиб, пытаясь спасти её, и моя мать винит меня?
— Ваше Высочество, — предостерег Эли, не сводя глаз с его рук на лопате.
Ему было всё равно.
— Она винит меня, — прохрипел он, горький смех вырвался наружу, его рука сжалась на дереве. — Я был единственным, кто пытался! А где была она? Снаружи съёжилась вместе с остальными. Она убежала и бросила нас обоих, и она хочет обвинить меня…
— Каллиас!
Резкое предупреждение в голосе Эли имитировало внезапный щелчок рукоятки лопаты.
Каллиас моргнул, взглянув вниз, и обнаружил, что инструмент сломан пополам. Его рука была сжата в кулак с побелевшими костяшками, из усеянной осколками ладони сочилась кровь. Зазубренные края с обеих сторон лопаты были покрыты льдом.
«Ох, утопи меня дважды».
Он сказал это вслух, что побудило Эли к действию, он тут же отбросил лопату и порвал один из рукавов, чтобы помочь завязать руки Каллиасу.
— Как это произошло? — Эли спросил так тихо, что Каллиас едва не пропустил вопрос из-за рёва зимнего ветра.
Это был очень хороший вопрос. И единственный, на который Каллиас действительно не хотел отвечать.
Он ошеломлённо уставился на свою ладонь, на лёд, который из ниоткуда пополз по его лопате, на форму, которая, казалось, напоминала отпечаток ладони.
Он недостаточно выспался. Вот и всё. Он не спал, и избыток вина прошлой ночью подействовал на него, и ему стало мерещиться всякое. Другого рационального объяснения не было.
Но на этой лопате был лёд. И несколько мгновений назад его не было там.
— Я не знаю, — прошептал он. — Должно быть, на дереве была какая-то влага. Я… Здесь холодно. Может быть, мой пот замёрз.
— Я так не думаю.
— У тебя есть объяснение получше?
Челюсть Эли дрогнула.
— Каллиас, как долго ты был…
— Для тебя Ваше высочество, — огрызнулся он. — И всё произошло так, как я сказал. Я ясно выразился, Эли?
Страдание, глубокое и истинное, пронзило его при взгляде в глаза Эли; не гнев, не обида, а жалость. И любопытство, которое заставляло его чувствовать себя совершенно небезопасно, тщательно изучаемым, как драгоценный камень под стеклом оценщика — или труп, осматриваемый в поисках причины смерти.
— Да, Ваше высочество, — тихо сказал Эли. — Но если ты когда-нибудь захочешь обсудить другие возможности… Я кое-что знаю о странных вещах и о том, откуда они берутся.
Каллиас проглотил комок паники и вины в горле, жалея, что это не вино. По крайней мере, тогда ему было бы тепло.
— Я буду иметь это в виду. Давай просто покончим с этим. Я хочу вернуться домой.
Но на этот раз это заявление было похоже на ложь.
ГЛАВА 47
ЭЛИАС
— Тсс. Эй, осёл. Ты не спишь?
Элиас протёр глаза, прогоняя сон, и, сонно моргая, посмотрел на Сорен, которая появилась в его спальном отсеке, как огненный призрак. Её веснушчатый нос выглядывал прямо из-за края его койки. Она смотрела на него широко раскрытыми, мерцающими глазами — взгляд, который всегда обещал озорство.
Он посмотрел на часы, вмонтированные в стену, и поборол желание застонать, его мышцы всё ещё пульсировали от повторяющихся движений, которыми он загребал землю в могилах и выбрасывал её из них. Они с Симусом только что закончили последние захоронения — на этот раз не для нежити, а для своих товарищей-охранников, которые погибли, защищая дворец.
Он должен был праздновать, когда дюжина гробов Атласа исчезла под землей, зная, что это означает меньшее количество рук, чтобы отправить никсианцев на ту же участь. Но вместо этого, наблюдая, как люди, с которыми он смеялся, делился едой и тренировался последние пару недель, исчезают под железной оболочкой, когда он стал последним живым человеком, увидевшим их лица, он вознёс тихую, простую молитву для каждого из них.
Он так устал от бессмысленной смерти.
