от лиловых лент, вплетенных в волосы, вдоль длинной шеи к жемчужному ожерелью, почти утопающему где-то в глубинах отнюдь не маленького декольте. От этого Ренки почему-то бросило в жар. — Очень романтично, не правда ли? — Вновь прощебетала она, весьма бесстыдно стреляя глазками.
— И тем не менее вся эта история — чистая правда, — веско вставила дама Тиира и, усмехнувшись, добавила: — Так значит, это ты, дружок, мне тогда подгадил, испортив великолепную интригу? Ладно, я не в обиде. С моей стороны было бы нехорошо затаить злобу на столь великого героя из-за такой мелочи. Кстати, — как бы спохватилась дама Тиира, — позвольте, юные прелестницы, представить вам благородного оу Ренки Дарээка — известного героя и моего дальнего родственника! А это…
Далее дама с весьма важным видом перечислила всех прелестниц поименно, как бы давая понять, что это не просто дань вежливости, а ритуал вхождения в придворный мир. В ответ Ренки каждый раз отвешивал церемонный поклон, очень надеясь, что не перепутал угол наклона головы и время удержания подбородка в нижней точке, ведь придворные поклоны — это целая наука. Потом первая дама добавила, вновь переходя на прежний веселый тон:
— А теперь — брысь отсюда, негодницы, мне надо перекинуться с племянничком парой слов. Ну вот, дружок, — сказала она, когда девицы стремительно разбежались по залу, — сейчас эти свиристелки разнесут всем весть, что ты мой родственник, которому я оказываю покровительство. А значит, очень многие из здешней публики станут искать твоего общества, чтобы выразить безграничное восхищение твоим подвигом, поздравить с будущими наградами и набиться в друзья. Льстить будут безбожно, при этом старательно выискивая в тебе слабые стороны и присматриваясь, куда бы можно воткнуть нож. Впрочем, это будет всякая мелкота, на которую не стоит обращать внимания. По-настоящему опасные хищники торопиться не станут. Они сначала к тебе хорошенько присмотрятся, прикидывая, как оторвать самые вкусные куски, и только потом попытаются сожрать. Но проколоться можно и с этой мелочовкой, а можно и потренироваться на них, отработав навыки светской жизни. Так что встряхнись и не веди себя как единственный пень посреди пустыни. На пустые комплименты не поддаваться, слабости не показывать! Будь мил, льстив и коварен — это оценят. Друзей не заводи — я потом скажу, с кем тебе можно дружить. Никому никаких твердых обещаний не давай. Приглашения не принимай, отговаривайся службой. Не вздумай хамить — тут это почитается за слабость. Вызывать на дуэль тоже нельзя. Ну разве что кто-то посмеет пнуть тебя по заду или грубо отзовется о твоей матери. В поединке ты, возможно, и победишь, но прослывешь никчемным дураком, способным только шпагой махать. А тут ценится несколько иное. В общем, сумеешь быть подлее этих подлецов — считай, что выиграл первое сражение. Да, с этой стервой Моорииг не вздумай спать. Говорят, она недавно кувыркалась в постели с… короче, не важно. Важно, что, скорее всего, после ночи с ней лечиться придется не один месяц. Вообще приглашения от дам пока тоже не принимай. Я потом сама скажу, с кем тебе можно спать. И не вздумай меня ослушаться, «племянничек»!
Да, первые шаги по дворцовому паркету были тяжелы. Впрочем, не намного легче было выдержать натиск провинциального гостеприимства. Если во дворцах приходилось все время опасаться, что тебя походя втопчут в грязь или выставят посмешищем, в высшем обществе Фааркоона с такой же осторожностью приходилось просчитывать каждый шаг, дабы невзначай кого-нибудь не обидеть, не показать себя зазнайками и снобами, но в то же время соблюсти некие границы, не допуская фамильярности и панибратства. В конце концов, многие из этих купцов и чиновников помнили Ренки и Готора еще простыми сержантами и даже платили им деньги за услуги подчас не совсем законного толка. А ведь приятелям тут еще предстояло жить и жить, а главное — работать. Следовательно, необходимо было сразу создать о себе правильное впечатление.
Так что посещение запланированных провинциальной элитой мероприятий было не столько удовольствием, сколько необходимой работой. Набивать брюхо едой, поднимать бокалы, произносить прочувственные речи самим и слушать многочисленные ответные перлы провинциального красноречия с серьезным и торжественным видом, что очень ценится деревенскими ораторами. И конечно же прямой обязанностью Ренки и Готора было развлекать местных дам и девиц танцами, дворцовыми сплетнями и рассказами о новинках столичной моды. Ибо, как понял даже Ренки, дамы — это страшная сила. Они вроде бы ничего не решают сами, отдав эту привилегию мужьям и отцам, но зато создают такую атмосферу, в которой окончательное решение может быть только однозначным и созвучным с их представлениями о правильном, благородном и честном.
— Однако, Одивия, вы и сами виноваты, — с улыбкой парировал Готор. — Почему мы не были удостоены высокой чести видеть вас ну хотя бы на вчерашнем балу в доме городского головы, да и на других балах, банкетах и приемах? Неужто Дом Ваксай настолько ослаб, что вам не прислали соответствующих приглашений?
— Вот еще! — фыркнула в ответ дерзкая девица. — Дом Ваксай сейчас силен как никогда. Хотя вынуждена признать, что это не только моя заслуга. Некие силы… — Одивия лукаво стрельнула глазами куда-то к потолку, — весьма благоволят моему Торговому дому как при распределении выгодных заказов, так и в преодолении бюрократических препон. Потому-то мне хватает дел помимо того, чтобы прыгать да трясти задом на танцульках, болтать с местными дурочками, обсуждая кавалеров, или строить глазки престарелым ловеласам и их балбесам-сыновьям. Так что, получив от вас записку, я не бросилась отлавливать вашу парочку в круговороте светской жизни, а послушно уселась ждать. Итак?
— Если все бумаги готовы, мы можем подписать их хоть сейчас, и верфь снова станет полностью вышей, — спокойно ответил Готор. — Смотрите, я даже специальную печать захватил, чтобы все было настолько официально, насколько это вообще возможно.
— Ну так извольте. — Одивия Ваксай немедленно подсунула Готору и Ренки папку с бумагами, которую явно держала под рукой. — На каждой страничке… А пошлину в казну я, так уж и быть, сама заплачу.
— Не стоит, — улыбнулся Готор, берясь за перо и ставя замысловатый росчерк на поданной бумаге, а затем удостоверяя его оттиском печати. — По высокой королевской милости мы освобождены от всех налогов и всех видов пошлин и сборов. Такая вот нам дана привилегия, о чем и свидетельствует сия печать. Ренки?
