Читаем без скачивания Ночная охота - Юрий Козлов

— По отпечаткам протекторов, — продолжил Николай, — мы установили в городе три адреса, откуда отправляются машины: похоронное бюро «Сон», медицинский центр оздоровления нации, межзаводская коммерческая биржа труда. В городе, как вы сами понимаете, действовать нам было значительно легче. Мы не только сумели внедрить своих агентов в эти три организации, но даже установить там скрытые видеокамеры. Начнем с похоронного бюро «Сон».

На экране возник ночной город: серебристая в лунном свете улица, урчащий раздолбанный грузовик с откинутыми бортами, идущие рядом люди в резиновых фартуках с лицами под марлей с длинными железными крючьями в руках.

— Сборщики трупов, — объяснил Николай, хоть это и так было понятно.

Сборщики трупов тем временем выволокли из канализации лысый красноголовый труп с явными признаками разложения. «Куда его? — спросил один. — Недельный. Не пойдет, воняет». — «Еще как пойдет, — возразил другой, по всей видимости старший, — не сильно воняет. Нутро вычистят, и пойдет как миленький!» Третий сборщик, почти неразличимый в темноте желтоглазый негр, подтащил к грузовику за ногу тело, определенно подающее признаки жизни. Это был не то избитый, не то опившийся, а может, не рассчитавший дозу паренек с преждевременно состарившимся, морщинистым, каким-то шерстяным личиком. «Никак, живой?» — ткнул крюком первый. «И хорошо, — ухмыльнулся под маской старший, — а то сегодня одни тухляки. Джонни, — повернулся к негру, — законсервируй, чтобы, падла, не ожил, но и до времени не задубел. На тепленьких они накидывают по сто тысяч форинтов». Джонни, примерившись, коротко ударил паренька в висок спецназовской резиновой, с залитым внутрь свинцом дубиной. «Well done, Johny!» — похвалил старший. Раздолбанный грузовик, сборщики с крючьями скрылись за поворотом.

Камера зафиксировала надпись над дверью: «Похоронное бюро «Сон».

— Они свозят тела сюда, — объяснил Николай.

В помещении стояли железные столы. На столах лежали трупы. Антон увидел разложившегося лысого красноголового. На соседнем столе — паренька с пробитым виском, который все еще дышал, судорожно дергая челюстью. Открылась дверь. В покойницкую вошли двое. Прилично одетый раскосый азиат и некто в комбинезоне. «Не густо сегодня, — заметил азиат. — По весу как?» — «Еще бы трех-четырех, господин Сон, — вздохнул комбинезон, — недовес никак не меньше центнера. Что это? — брезгливо покосился на столы. — Гниль! Кожа да кости, а этот, — кивнул на разложившегося, — уже и не кожа. М-да, обмелел народец». — «Гляди, молоденький дышит! — обрадованно воскликнул господин Сон. — Не надо чистить, пойдет с ливером». — «Да в нем ливера с дерьмом полкило, господин Сон!» — возразил комбинезон. «Что в ловушках?» — спросил Сон. «Шестнадцать штук», — ответил комбинезон. «Значит, так, — достал из кармана калькулятор Сон, — даю семь мешков зерна… Добавляй что хочешь! Чтобы до девятнадцати ноль-ноль, — посмотрел на часы, — бесперебойно шли тефтели!» — «Семь мешков. Да побойтесь Бога, господин Сон! — запротестовал комбинезон. — Минимум десять!» — «Не побоюсь, — усмехнулся господин Сон. — Чтобы фарш был через полчаса!»

Комбинезон подождал, пока Сон вышел, выругался, засучил рукава, достал из шкафа разделочный нож, похожий на старинный меч. Приступил к разделке. Особенно ловко — с одного удара — он отделял головы. Лысая красная голова как будто отделилась сама.

Появился помощник, волокущий за хвосты зверей, которые когда-то назывались крысами и на которых когда-то охотился Антон. «Шкуры снимать?» — спросил помощник. «Надо бы, — вздохнул комбинезон, — да не успеешь. Опали шерсть и — в мясорубку».

После чего на экране возник огромный круг работающей мясорубки, из которой в корыто падал синий фарш.

Затем — голодная волнующаяся очередь в один из окраинных помпитов с неоновой рекламой над крышей: «Будешь кушать наш тефтель — брюхом не пролезешь в дверь!»

— Теперь, полагаю, уважаемым членам правительства понятно, какими продуктами угощают народ в так называемых помпитах? — спросил Николай.

Антон с трудом сдерживал тошноту. Хорошо, подумал он, что я два дня не ел.

— Впрочем, это только милая прелюдия к главному, — обещающе произнес Николай.

— Неужели может быть что-то еще? — против воли вырвалось у Антона.

— Может, — радостно подтвердил, словно ожидал этого вопроса, Николай, — еще как может. Сейчас господин реинсталлятор в этом убедится…

Камера воровато — с угла — подобралась к подвалу под вывеской «Медицинский центр оздоровления нации». Антон знал этот подвал. Много раз, проезжая мимо, радовался, что при столь сложной и несовершенной жизни кто-то находит время и силы заниматься оздоровлением нации. Поднимающиеся над тротуаром горбушки зарешеченных окон подвала светились ровным добрым светом до поздней ночи. Дверь всегда была нараспашку. Сама открытость заведения, казалось, исключала всякое зло. Антон полагал деятельность неведомого медицинского центра оздоровления нации прямым следствием проводимой политики реинсталляции.

И как выяснилось, не ошибся.

Камера скользнула в довольно чистенькую комнатку с белыми стенами. На стене гигантский плакат: счастливая белая женщина отдает изможденного ребенка в руки ласковых приветливых людей, одетых в голубые куртки с надписью на груди: «Медицинский центр оздоровления нации». Внизу: «Мать! Если хочешь видеть через год своего ребенка здоровым и сильным — сдавай его в наш центр!» Другой плакат изображал не менее счастливую женщину, на сей раз азиатку, приведшую в центр престарелых родителей. «Дочь! Если хочешь сохранить здоровье старикам родителям, а также оставить за собой их жилплощадь, сдавай стариков родителей в наш центр!» Антона охватила тупая апатия. Если люди верят таким плакатам, сдают детей и стариков в такие центры, у человечества нет шансов. Странно, подумал Антон, зачем они сдают? Почему сами не убивают, не засаливают, не варят, не жарят, не коптят — не сжирают? Антон знал ответ. Он умещался в одном-единственном слове из древней черной книги под названием «Библия». Фарисейство. Стало быть, фарисейство, подумал Антон, сильнее любви человека к своим близким. Фарисейство, то есть любовь ко лжи, — последнее и самое сильное человеческое чувство на земле.

— Конечно же, — услышал Антон голос Николая, — они сдавали детей и стариков не просто так, не задарма — за форинты, продуктовые векселя, талоны в помпиты…

На экране мелькнуло здание биржи ценных бумаг, люди, судорожно покупающие и продающие тысячефоринтовые акции «Медценозднац-Pannonia».

— Цены на акции колебались, — продолжил Николай, — когда дети и старики шли косяком — падали, когда нет — взлетали. Народ придерживал детей и стариков, ждал повышения курса акций. Брокеры считают, что сейчас акция «Медценозднац-Pannonia» — наиболее популярная и ликвидная ценная бумага провинции. Я прошу отнестись к этим кадрам со вниманием. Они стоили нам больших усилий…

На экране появилась роскошно обставленная комната в коврах. За столом: Виги, Флориан, какой-то неизвестный Антону острый, как гвоздь, человечек.

— Директор школы третьего укрепсельхоза, — объяснил Николай, — продал нашим кормильцам учеников оптом. Нам удалось заснять, как это происходило.

Камера заметалась по спящей ночной школе. Спецназовцы прикладами сбивали детей с кроватей, выгоняли на улицу, загоняли в машины. Машины уехали. Школу облили бензином, подожгли.

— Ну а теперь главное, — произнес Николай.

Антон окончательно пал духом. Если превращение трупов в тефтели, продажа детей и стариков на мясо — не главное, а есть что-то еще более главное и гнусное, жизнь воистину бесконечна в своем падении. «Жизнь есть способ существования белковых тел», — вдруг припомнил Антон. Припомнил и имя древнего мудреца — Энгельс. «Способ существования белковых тел, — развил и дополнил мысль Энгельса Антон, — пожирающих другие белковые тела. И ничего более!» Сознание спасительно отключилось. Все последующее Антон воспринимал как нечто отвлеченное, к нему лично отношения не имеющее.

— Что касается полей, — продолжил Николай, — то нас удивило, что на них выращивали не какую-нибудь скороспелую кормовую культуру, а… лопухи, обычные наши черные речные лопухи.

По краям поля стояли охранники с автоматами. На поле шатающиеся люди в лохмотьях — по всей видимости, бомжи или незадачливые акционеры — рубили длинными ножами черные, как ночь, лопухи, складывали в мешки, оттаскивали мешки к землянкам.

— На межзаводской коммерческой бирже труда мы не делали съемок, — сказал Николай. — Там всего лишь формировался вспомогательный контингент. Вот эти самые рубщики, сборщики, носильщики. Как? Да очень просто. Хватали ночами на улицах, отбирали документы, избивали, свозили на биржу. С биржи — кого на поля, кого в цеха. Работа на износ. Загнулся — на мясо. Я думаю, — добавил после паузы Николай, — есть все основания говорить о вопиющих нарушениях прав человека.