Едва я закончила наконец сгребать мои сокровища — слезы по совокупности всех причин текли неостановимым потоком, — как подъехало большое желтое такси. Автоматическая дверь распахнулась, и я уже собиралась забраться на сиденье, когда услышала за спиной голос: «Гм, если ты не очень занята, я вообще-то хотел показать тебе кое-что».
Я извинилась перед таксистом, тот успел пробурчать что-то, явно припахивающее ксенофобией, автоматическая дверь захлопнулась перед носом, но мне и море было по колено. Кумо позвал меня, и, даже если он собирался оттащить меня в укромный уголок и там «серьезно побеседовать» (я люблю другую; у меня аллергия на иностранцев; ты не в моем вкусе, но давай останемся друзьями), я все равно цвела от радости хоть сколько-то побыть с ним, согреться его присутствием, иметь возможность продолжить беседу.
* * *
Ночью храм Сэнгакудзи превращается в царство тумана. Похожие на дымок от сухого льда, круглый год окутывающие все вокруг испарения — на самом деле плотное кольцо благовонных курений, словно природные облака, нависающее над старыми деревьями и историческими могилами. Ибо Сэнгакудзи — место упокоения Сорока Семи Ронинов, почитаемых всеми японцами как воплощение самурайского духа: верности в жизни и благородства в смерти; и толпы посетителей, ежедневно приходящих в храм, выражают свое почтение, щедро возжигая перед могилами сладкие и терпкие благовония.
— Куда мы едем? — окликнула Бранвен.
Они, подпрыгивая, катили по ухабистым дорожкам, Кумо молча крутил педали, а она балансировала на маленьком прямоугольном багажнике, ухватившись (хотя и не так крепко, как хотелось бы) за его худощавую мускулистую спину.
— Везу показать тебе место, которое очень нравится мне ночью, — ответил Кумо, и на этом разговор оборвался. Естественно, Бранвен считала, что целью поездки окажется пивной зал, или кафе, или какой-нибудь бар, и страшно удивилась, когда Кумо въехал в ароматное облако благовонного дыма и произнес: — Приехали.
— Сэнгакудзи, — прочитала табличку Вран-вен. — Я собиралась сюда с тех пор, как приехала в Токио. Но где же твое любимое ночное место?
— Здесь, — ответил Кумо, ставя велосипед на подпорку и исчезая в ароматном тумане. Бранвен побежала за ним, и, пробравшись между окутанными благовониями могилами, они в конце концов поднялись на пригорок.
— Присаживайся, — пригласил Кумо, расстилая большую красную бандану. Подстилка за счет фирмы.
Он рассказал ей, что живет по соседству и частенько приходит сюда на горку — обмозговать проблемы, подумать о будущем.
— На прошлой неделе я провел тут немало времени, — добавил он, нервно обкусывая ноготь и глядя в землю.
Некоторое время они сидели молча, глядя на таинственное, окутанное туманом кладбище и дальше, на огни бессонного города. Наконец Кумо заговорил.
— Как тебе кажется, мужчина и женщина могут дружить? — спросил он.
У-у-у, подумала Бранвен, вот оно, начинается: «ты мне симпатична как человек, но…»
— Полагаю, что могут, — сказала она. — Правда, когда один из них хочет большего, все усложняется.
— Большего — это любви?
Бранвен кивнула, и они снова помолчали. Над головами, раздраженно каркая, пролетела ворона: может быть, негодует на асфальт, заливший поля, где по праву рождения она могла бы так славно лакомиться по ночам тоненькими ростками латука и молодой пшеницы.
— Ладно, — вдруг сказал Кумо, поднимаясь. — Пойдем, пожалуй.
Нет уж, подумала Бранвен в приливе решимости, черта с два я уйду домой, пока не пойму, на каком же мы все-таки свете.
— Погоди, — вслух сказала она. — Давай посидим еще минут пять. — Кумо послушно сел. — А теперь, — продолжала Бранвен, и сердце у нее бухало, а легкие, казалось, вот-вот лопнут, — скажи честно и откровенно: как ты ко мне относишься.
Собственная храбрость восхитила и слегка испугала ее.
— А ты уверена, что хочешь это знать? — медленно произнес Кумо.
Он меня ненавидит, пронеслось в голове у Бранвен, считает меня дешевкой, любит другую, мечтает никогда больше меня не увидеть.
— Да, — сказала она. — Я уверена.
* * *
Это было как сон, хотя такие дивные сны я вижу нечасто. В своем рассказе Кумо вернулся к самому началу, к тому субботнему утру, когда я выбежала босиком с кроссовками в руках и выглядела, как он выразился, «воплощением растеряхи-библиотекарши». Тут, по его словам, он в меня и влюбился, но, наблюдая, как я непринужденно общаюсь с элегантными красавцами, решил, что шансов у него нет. Даже и после нашего восхитительного визита в «Какао» он считал, что приятен мне просто как собеседник и друг.
Когда вечером в воскресенье я пригласила его поужинать, он сразу запаниковал, так как уже вернул «инфинити» в гараж Крилл-Джесперсонов и знал, что машина им понадобится. Чувствуя меня женщиной, которой во всем нужен люкс, он, изрядно пощипав свои сбережения, взял напрокат белый «порше». Не сдать его до полуночи означало бы лишних сто долларов; вот почему он посмотрел на часы и отказался от предложенной мною чашки чая.
— Никогда ничего не хотел я так сильно, как поцеловать тебя на прощанье, неважно, что мы промолчали тогда всю дорогу домой, — сказал он. Но я знал, что, если ты ответишь, я уже не смогу оторваться, а кроме того, мне казалось, что, даже если ты и откликнешься, это будет из-за вина, или из-за Заклятья Змеи, или из-за минутной вспышки романтического настроения и на другой день ты скажешь, что все это было ошибкой. Но, даже и уехав от тебя, я все подумывал возвратиться, ведь сотня долларов — ничтожная цена за твой поцелуй, даже если бы он оказался первым и последним.
— Но почему ты не вернулся, сдав машину?
— Мне это и в голову не пришло; я был слишком занят, мучительно анализируя причины, по которым тебе, конечно, не может быть нужен кто-либо вроде меня. И уж если быть честным, то я отчаянно ревновал тебя к тем громилам, что захватили тебя на весь вечер, пока я скучал с этой прилипалой — подружкой Эрики из журнала мод. Я был твердо уверен, что с кем-то из них у тебя позже будет свидание. И поэтому забрался сюда и просидел в раздумьях большую часть ночи.
— Если когда-нибудь на тебя снова нападет бессонница, — проговорила я, — обещай мне не предаваться ей в одиночку на кладбище. Я буду счастлива бодрствовать с тобой всю ночь, когда угодно.
— По-дружески? — спросил Кумо, ведь я еще не поведала ему о своих чувствах.
— В любом угодном тебе качестве, — сказала я. — И пойми ты, я не пьяна, Заклятье Змеи — не более чем игра гормонов, а в данный момент мне больше всего на свете хочется тебя поцеловать.
