При однообразном существовании самые пустяковые события долго живут в памяти, и прошло около недели, прежде чем Помфри бросил свою подзорную трубу и прекратил ежедневные наблюдения за скалою. Он снова принялся за книги и почему-то опять стал читать о путешествиях. Случайно ему попалось описание открытия сэром Фрэнсисом залива, расстилавшегося теперь перед ним. Помфри всегда казалось странным, что великий искатель приключений не оставил здесь никаких следов своего пребывания, и еще более странным, что он проглядел золотые россыпи, о которых знали даже индейцы, лишившись, таким образом, открытия, превосходившего самые смелые его мечты, и возможности обрести сокровища, по сравнению с которыми грузы захваченных им кораблей, шедших с Филиппин, были сущим пустяком. Неужели неутомимый открыватель новых земель довольствовался тем, что три недели праздно бродил по этим угрюмым пескам, даже не помышляя проникнуть в глубь страны, в леса за горной цепью, или хотя бы зайти в чудесный залив по соседству? Или же он никогда не бывал здесь, и все это легенда, столь же нелепая и ничем не подтвержденная, как «чудеса», описанные в той книге? Помфри, как всякому пытливому исследователю, был свойствен скептицизм.
Прошло две недели. Помфри ходил далеко в горы и теперь на обратном пути вниз, к морю, остановился отдохнуть. Весь берег лежал перед ним как на ладони, от самого горизонта до маяка на севере. До захода солнца оставался еще час, и он как раз успевал добраться домой засветло. Но с высоты Помфри увидел то, чего никогда не замечал раньше: место, которое он всегда принимал за маленькую бухточку к северу от мыса, на самом деле оказалось устьем горной речки, бравшей истоки неподалеку от него и впадавшей в океан. Отсюда ему было видно и низкое продолговатое строение у реки, крытое сухим тростником и похожее издали на курган. Но дымок, курившийся над ним и уплывавший в горы, говорил, что это жилье. Оно было совсем недалеко, и он решил отклониться от своего пути, чтобы взглянуть на него. Спускаясь вниз, Помфри слышал, как залаяла собака, и понял, что находится недалеко от стойбища индейцев. Кострище с не остывшей еще золой подтвердило, что он шел по следу одного из кочующих племен, но солнце садилось, напоминая, что он должен спешить домой, к своим обязанностям. Когда Помфри достиг наконец устья ручья, он обнаружил там ничем не примечательную продолговатую хижину, тростниковая сводчатая кровля которой придавала ей сходство с пещерой. Единственное отверстие, служившее дверью, выходило прямо на реку; через него же тянулся замеченный им прежде дым от костра, горевшего внутри. Помфри нетрудно было догадаться о назначении этого странного сооружения, так как он много слышал об индейских обычаях от лесорубов. Это была «парильня», обогреваемая костром из тлеющих листьев; голые индейцы наглухо запирались там, а потом, пропотев и едва не задохнувшись, выскакивали и бросались прямо в воду. Тлевший еще огонь говорил о том, что парильней пользовались не далее как сегодня утром, и Помфри не сомневался, что индейцы расположились лагерем где-то рядом. Он охотно продолжил бы свои наблюдения, но обнаружил, что времени у него в обрез, и резко повернул в сторону, так резко, что человек, который, по-видимому, осторожно крался за ним в отдалении, не успел скрыться. Сердце его сильно забилось. Перед ним была та самая женщина, которую он видел на скале.
Хотя туземное платье оставляло теперь открытыми лишь голову и руки, в цвете ее кожи не могло быть никаких сомнений — женщина была явно белой, только слегка загорела на солнце, да на низком лбу виднелась красноватая метка. И ее волосы — длинные, нерасчесанные — были такие же, какими он увидел их в первый раз. Темно-золотые, они кое-где совсем выгорели на солнце. Глаза у нее были ясные, голубые, как у женщин с севера. Одежда выглядела весьма примечательно, так как не походила ни на обноски европейского наряда, ни на дешевое, купленное в правительственной лавке платье из фланели или ситца, какие носят обычно калифорнийские индейцы. Она была чисто индейская, из отделанной бахромой оленьей кожи: свободная, длинная рубашка и чулки, украшенные яркими перьями и цветными ракушками. На шее висело ожерелье, тоже из ракушек и причудливых камешков. Хотя волосы ее были по-девичьи распущены, она казалась вполне сформировавшейся женщиной и, несмотря на широкую, просторную одежду, была выше ростом, чем средняя индианка.
Помфри заметил все это с одного взгляда, а в следующее мгновение она уже исчезла за хижиной. Он бросился следом и увидел, как она, низко пригнувшись на индейский манер, мчалась берегом реки, лавируя меж камнями и низким кустарником. Если б не удивительные золотистые волосы, ее можно было бы принять теперь за самую обыкновенную перепуганную индианку. Поэтому его погоня за ней выглядела смешной и недостойной, к тому же приближалось время дежурства, а он все еще был далеко от маяка; поэтому он круто остановился и с сожалением повернул назад. Едва увидев женщину, Помфри окликнул ее, но она не ответила. Он сам не знал, что сказал бы ей. Домой он шел в замешательстве и даже в смятении, он был до того взволнован, что сам удивлялся этому.
Все утро мысли его были полны ею. Пытаясь объяснить странный факт ее существования, он рассматривал и отвергал одно предположение за другим. Первым делом ему пришло в голову, что это жена белого поселенца, нарядившаяся в индейское платье, но он отказался от этой мысли, когда увидел, как она ходит: ни одна белая женщина не сумела бы подражать походке индейцев и тем более не пыталась бы это сделать в испуге. Предположить, что это белая женщина, захваченная индейцами в плен, было бы просто смешно, учитывая близость города и мирный, робкий нрав племени «собирателей». Нельзя было принять ее и за несчастную помешанную, которая убежала из-под присмотра и бродит в одиночестве, — этому противоречил ее ясный, открытый взгляд, в котором читались ум и любопытство. Оставалась еще одна версия, наиболее правдоподобная и разумная, — что она дочь белого и индианки. Но это предположение, как ни странно, менее всего ему улыбалось. Кроме того, немногие полукровки, которых он видел, совсем не были на нее похожи.
На следующее утро Помфри принялся расспрашивать своего слугу, индейца Джима. С невероятным трудом, медленно и не без путаницы ему удалось наконец объяснить, что он видел «белую скво» возле «парильни» и хотел бы побольше узнать о ней. После столь же нелегких усилий Джим подтвердил наконец факт существования этой женщины, но тут же принялся отрицательно трясти головой. Помфри долго бился, сердясь и досадуя, прежде чем уразумел, что Джим думает, будто его хозяин намеревается похитить женщину, и поэтому так выражает свое несогласие. Зато Помфри узнал, что она настоящая индианка и что здесь есть еще несколько таких же, как она, мужчин и женщин; что они все такие с самого рождения («скиина моутч») — у их родителей был такой же цвет кожи, но среди них никогда не было настоящих белых, ни мужчин, ни женщин; что среди индейцев они считаются особой, высшей кастой и пользуются в своем племени определенными привилегиями; и, наконец, они суеверно избегают белых мужчин, перед которыми испытывают ужас, — скрываться им помогают другие индейцы. Почти невероятно, что Помфри удалось увидеть одну из них; белому мужчине это ни разу не удавалось, никто из белых даже не подозревал об их существовании.
