– Ну, звони тогда, – сказал он. – Если меня не будет, Таньке передай, что надо, она в курсе. Крепись, Эмилечка!
Надя была в больнице всего один раз в жизни – в роддоме. Запахи и звуки Склифа, да еще травматологии, на кого угодно могли подействовать гнетуще с непривычки. Но она ничего сейчас не замечала. Длинный коридор, по которому, накинув халаты, они шли с Эмилией, принимал ее, как воздух принимает стремительно летящую стрелу. Впрочем, этого Надя тоже не замечала.
Эмилия остановилась перед одной из дверей в самом конце коридора, прислушалась, потом прислонилась спиной к холодной крашеной стене.
– Зайди, Надя, – сказала она. – Его сегодня утром из реанимации перевели, перевязки пока под общим наркозом будут делать. Может быть, он еще спит после перевязки, но все равно… Это мне врач вчера сказал, еще в реанимации, что он какую-то Надю все время спрашивает… Зайди. Я здесь пока подожду, ты позови…
Надя толкнула дверь и оказалась в палате. Комнатка была совсем маленькая, но кровать в ней стояла одна, и на кровати лежал Валя.
Он не спал, а полулежал на двух подушках и смотрел на Надю блестящими черными глазами. В этом блеске его глаз не было ни тревоги, ни радости, ни ожидания, а была только какая-то странная темная сила, которая никогда не владела им прежде и которой он полностью сейчас принадлежал. Лицо его тоже казалось темно-прозрачным, каким-то опавшим, незнакомым – может быть, из-за щетины на щеках и подбородке.
Надя вдруг догадалась, что он ее не видит. Он даже дверного скрипа не услышал и не заметил, как она показалась в дверях, потому что вглядывался во что-то, никому не видимое, но для него мучительное.
Надя сделала два быстрых шага через комнатку и оказалась рядом с кроватью. Валя не слышал ее шагов; глаза его блестели по-прежнему.
– Когда же это кончится? – быстро, невнятно произнес он, не обращаясь к ней и глядя мимо. – Когда же вы уйдете? Чего еще вам от меня, отпустите же, я устал от вас!
Валя не смотрел в одну какую-нибудь точку, в которой могли бы мерещиться ему те, о ком он говорил. Казалось, они присутствовали везде, подступали к нему отовсюду, и он никак не мог от них избавиться.
Кровать была узкая, рядом не было стула, тумбочка стояла с другой стороны. Надя не могла заставить себя оглядеться, чтобы найти и взять стул, – не могла оторваться от его неузнаваемого лица, искаженного мучительным видением. Она присела на корточки у кровати – так, что ее лицо оказалось вровень с Валиным.
– Валя, я здесь, – позвала она, не умея даже удивиться спокойствию своего голоса. Это было какое-то очень внешнее спокойствие, в душе ее происходило совсем другое, но сейчас было неважно, что происходит в ее душе, а голос ее звучал спокойно. – Валечка, не смотри на них, ты чувствуешь – я же здесь!
Она взяла его руку, лежащую поверх одеяла. Рука была холодная как лед, и вместе с тем Надя почувствовала, как сжигает Валю изнутри непонятное пламя.
Медленно, исподлобья, как будто не веря, он всматривался в ее лицо.
– Надя… – сказал он без удивления, но с такой пронзительной интонацией, которой она никогда не слышала в жизни. – Надя, ты тоже… с ними?
– Нет, – не понимая, о ком он говорит, ответила она. – Я не с ними, Валечка, я с тобой.
И тут она увидела, как знакомо – наконец знакомо! – появляется на его потемневшем лице улыбка: этот взгляд чуть исподлобья, и постепенно расцветает…
– Надя, – повторил он совсем другим голосом – детским, жалобным. – Ты правда здесь?
– Ну конечно, – улыбнулась она. – Я же тебя за руку держу, разве ты не чувствуешь?
– Я чувствую. – Валя продолжал улыбаться, но глаза его блестели тревожно, как у ребенка, проснувшегося в темноте, в полной ночных страхов комнате. – Я только не сразу понял… Их, знаешь, так много, – снова, теперь уже смущенно, улыбнулся он. – Я просто не знаю, что с ними делать, и все они меня держат.
– Кто – они, Валечка? – осторожно спросила Надя.
– Да я сам не понимаю, кто, – сказал он. – Какие-то пятна, щупальца, отовсюду, и все меня хватают… Я даже назвать их не мог, Надя, пока тебя не увидел, но они меня так измучили, измучили! Они что-то говорят, спрашивают, ко мне прикасаются, требуют, чтобы я ответил, а я не могу, и деваться от них некуда…
– А ты не отвечай, – сказала она, как будто эти пятна и щупальца, мерещившиеся ему, и вправду существовали. – Не обращай на них внимания, посмотри на меня. Они сейчас исчезнут.
– Как хорошо, Надя, – сказал он, все сильнее сжимая ее руку и глядя ей в лицо. – Я всегда знал, что ты не с ними. Я, наверное, их-то всегда и боялся. Помнишь, говорил тебе, что боюсь всего этого – смутного, неясного… – В его сбивчивой, торопливой речи, в его воспаленном сознании наравне существовали эти невидимые существа и реальные воспоминания. – Этого так много, Надя! Этой смуты… Мне теперь кажется, что вся жизнь только из нее и состоит, и я не знаю, как же я теперь буду жить. Нет ничего простого, Надя! Идешь по улице, все обыкновенно, ты ни о чем особенном не думаешь, а только о том, о чем и всегда – что сессия кончилась, еще что-нибудь такое. И вдруг все и происходит – кровь, боль. Оказывается, что все так зыбко, так непрочно… Как же в этом жить, Надя?
– Это неправда, – сказала она, не отводя взгляда от его глаз, полных детского ночного страха. – Все это скоро пройдет, ты выздоровеешь и увидишь, как все просто и ясно.
– Правда? – Она увидела, как простая радость мелькнула в его глазах. – Надя, ты… скоро уйдешь?
– Я не уйду, – сказала она, по-прежнему сидя на корточках у кровати, и прижалась щекой к его холодной руке, которой он сжимал ее пальцы. – Ты давно проснулся?
– Я не знаю, – сказал он, обводя палату удивленным взглядом, словно впервые узнавая реальные очертания предметов. – Да, наверное, я спал, я помню, что-то укололи перед перевязкой.
По тому, что Вале, кажется, не было больно, Надя поняла, что это уколотое перед перевязкой лекарство еще действует. Она представила, что будет, когда действие укола кончится, и острая, как боль, жалость к нему сжала ее сердце. Краем глаза она видела, как странно – волнами, провально – лежит на его теле одеяло. Куда ей было уходить!
– Скажи мне что-нибудь, – попросил Валя. – Ничего такого, нет! – торопливо, словно испугавшись, тут же добавил он. – Просто расскажи что-нибудь – что ты делала эти дни, про рисунки свои что-нибудь… Мне так легко, когда ты говоришь, Надя… У тебя прическа другая, тебе очень красиво, – вдруг заметил он, дотрагиваясь ладонью до легких завитков у нее на щеках; Надя обрадовалась, что он замечает эти мелочи.
Она не помнила, что рассказывала ему, чувствуя, как постепенно теплеет в ее руке его рука и как одновременно с этим боль подступает к нему, заставляет сильнее сжимать пальцы, тяжелее дышать, выжимает капли пота на лбу.
