Она улыбнулась той же светлой улыбкой; пепел опадал с сигареты на пол. Надя молчала, не понимая, что потрясло ее больше – слова, улыбка, облетающий пепел?..
– Как твою дочку зовут, Надя? – вдруг спросила Эмилия.
– Ева.
– Красиво… На тебя похожа?
– Нет, – покачала головой Надя. – Совсем не похожа. Беленькая…
– Ложись пока, поспи, – вздохнув, сказала Эмилия. – Что же попусту себя мучить? По-моему, можно прилечь на этой банкетке. Или хочешь, я позвоню, Боря Ребрук приедет, к нам тебя отвезет?
– Не надо, Эмилия Яковлевна, – сказала Надя. – Я и правда тут прилягу. А вы?
– Я посижу, – сказала она. – Мне все равно не уснуть. А ты ложись.
Надя понимала, что тоже все равно не уснет, но не стала спорить с Эмилией. Она сняла жакет, сбросила туфли-«лодочки» и легла, укрыв жакетом ноги, а локоть подложив под голову. Эмилия Яковлевна закурила новую сигарету от предыдущей.
– Юра на Пасху умер, – сказала она, кажется, даже не обращаясь к Наде. – Говорят, это счастливая смерть… Как же смерть может быть счастливой? Возвращался из университета поздно, сел в троллейбус – последний, случайный… – Надя снизу видела, как Эмилия смотрит куда-то остановившимся взглядом. – Булат при мне никогда эту песню не поет… Никого пассажиров не было, он один – и сердце вдруг остановилось. Водитель думал, он уснул, не хотел будить до конечной. Как я осталась жить, не знаю.
Надя чувствовала, что Эмилия говорит это себе одной, не ожидая ответа, – и молчала, стараясь сдерживать дыхание. Ей почему-то стало неловко, как будто она подслушивает, и она закрыла глаза.
Надя не знала, сколько времени провела в палате у Вали. Но связь с ним оставалась такой обостренной и неразрывной, что она могла думать только о нем.
И вдруг, в этом напряженном и обостренном состоянии, она вспомнила начало их разговора в Лефортовском парке, которое почему-то казалось ей таким важным, но все никак не вспоминалось прежде!
– Тебе понравилось? – спросил Валя, с улыбкой глядя на ее взволнованное лицо.
– Ужасно! – воскликнула Надя. – Особенно тот артист, который стихи читал. Это же он в «Современнике» играет, я правильно узнала?
– Он, – кивнул Валя. – Леонид Павлович.
– Ты его знаешь? – удивилась она.
– Знаю, он у нас часто бывает, – ответил Валя. – Я вообще-то всех знаю, потому что у мамы все бывают, она любит, когда много людей. Мне даже неловко иногда, – улыбнулся он.
– Почему? – снова удивилась Надя.
– Да вот поэтому… Для всех он кумир недосягаемый, за билетами на него ночами в очередях стоят, а я его с детства помню, и билеты на любой спектакль он мне с удовольствием сам подарит. Неловко же перед однокурсниками, хоть они и не знают…
– Ничего, – тоже улыбнулась Надя, глядя в его глаза, в которых действительно чувствовалось смущение. – А стихи он очень хорошо читал.
– Да, – согласился Валя. – «Я вас любил» особенно.
– Ну, это я как раз не люблю, – поморщилась Надя.
– Почему? – на этот раз удивился Валя.
– А что в этом стихотворении хорошего? – пожала она плечами. – Оно какое-то эгоистическое.
– Эгоистическое? – Его голос звучал теперь не просто удивленно, а совершенно изумленно. – Что же в нем эгоистического?
– Как же – что! Он же говорит, что ее любил, правильно? – сказала Надя; Валя кивнул. – Любил, так искренно, так нежно… Тогда почему он ей желает, чтобы ее любил другой? Самому надоело, значит?
Валины глаза стали от изумления почти круглыми.
– Наденька, ты что, в самом деле вот так вот это понимаешь? – помолчав, произнес он. – Но там же совсем иначе… Он не желает, чтобы ее любил другой! Но… Может быть, ее уже любит другой, или по другой причине она его не любит. Ну, почему-то они не будут вместе. Но он любил ее так, что даже теперь… Ох, Надя, я не могу объяснить! – вдруг сам себя оборвал он. – Это глупо, по-моему, объяснять стихи, да еще про любовь.
Потом он улыбнулся и стал говорить про науку, которая когда-нибудь поможет людям быть счастливыми, – и она забыла начало разговора.
И вот теперь Надя лежала на жесткой банкетке в больничном вестибюле, сквозь ресницы смотрела на Эмилию Яковлевну, вспоминала ее возмущение из-за того, что Валя попросил узнать что-нибудь про Адама, – и понимала наконец, что значат слова: «Я вас любил так искренно, так нежно, как дай вам Бог любимой быть другим»…
Глава 12
К папиному возвращению из командировки Полинка выглядела вполне здоровой и даже веселой. Разве что дикая прическа – она и в самом деле подстриглась почти наголо – напоминала о недавнем происшествии.
Впрочем, она в одну секунду объяснила отцу, что так сейчас ходят все, что это очень стильно, и вообще – не стоит обращать так много внимания на внешность.
Валентин Юрьевич, как все люди, обладающие свободным умом, отлично умел не придавать значения мелочам. Полинкин стильный вид насмешил его до слез и отвлек от неприятных впечатлений командировки.
Раньше-то он с удовольствием ездил на Байконур и даже, как знала Ева, очень переживал когда-то, что из-за травмы не смог после института работать на космодроме. Но теперь Валентин Юрьевич не любил командировок в Казахстан и на Украину, потому что приходилось тратить уйму сил вот именно на идиотские мелочи. Страны-то суверенные, и все время следует помнить о чьих-то амбициях, чтобы кто-нибудь, упаси Бог, не обиделся на имперские попытки навязать ядерную безопасность. А как работать, когда видимость становится важнее сути дела?
Ева видела, что отец вернулся усталый и расстроенный. К тому же, впервые за несколько лет, он натер протезом культю, ему стало трудно ходить, и надо было срочно ехать в Институт протезирования, выяснять, в чем дело, может быть, даже ложиться в больницу.
Все это были те самые хлопоты о собственном здоровье, которых папа терпеть не мог по всему складу своего характера и на которые, как назло, именно он был навсегда обречен.
Обычно только Надя легко умела его отвлечь от мрачных мыслей и сделать все эти заботы незаметными. Но она уже неделю полностью была погружена в тревогу о Юре – каждый день звонила в Южно-Сахалинск, и каждый день ей отвечали: Юрий Валентинович еще в отъезде, когда будет, неизвестно…
– Мама, ну что страшного? – пыталась ее убедить Ева. – Первый раз, что ли? Юра всегда в отъезде, он же спасатель, у него работа такая. И тебе ведь не сказали, что с ним что-то случилось?
– Они скажут! – возражала мама. – Да мне и говорить не надо, я и так знаю.
Бабушка Эмилия, увиденная во сне, значила для нее гораздо больше, чем отговорки Юриных сослуживцев.
В общем, Ева видела папину тоскливую неприкаянность – не внешнюю, а внутреннюю, – и ей было жалко его, но она ничего не могла поделать. У нее у самой внутри слишком много было сейчас душевной смуты, чтобы она могла быть кому-то опорой, даже родному отцу.
