За деревянными столами сидели, курили, разговаривали в этот час в основном первокурсники. Сашка увидела Иру, ту самую, чьи брюки и свитер носила вчера и сегодня. Девочка что-то горячо рассказывала, склонив голову, а рядом, так же склонившись к ней, сидел Егор.
Сашка подошла, неся перед собой маленький поднос. Ира заметила Сашку первая и замолчала, будто проглотив резиновую грушу.
Егор обернулся.
— Привет, — сказала Сашка. — Можно, я тут присяду?
— Садись, — хрипловато сказал Егор. — Только мы уже уходим, знаешь ли.
— Не торопитесь, — Сашка выразительно посмотрела на едва тронутые пирожные на столе, на полные чашки еще горячего чая. — Не торопитесь, мне надо кое-что вам сказать.
Ира молчала. Сашка с удивлением увидела, что девчонка боится — в самом деле боится, не на шутку.
— Посмотри на меня, — мягко сказала Сашка, обращаясь к Егору. — Что ты отворачиваешься?
Он с неохотой поднял взгляд. Здесь темновато, подумала Сашка. Если бы я могла, как Портнов и Стерх, пускать в глаза людям солнечные зайчики — и в их свете видеть внутреннее устройство собеседника…
Егор отшатнулся:
— Что ты так смотришь? Прямо… как…
— Как кто?
Егор молчал.
— Слушайте меня оба, — сказала Сашка, легко улыбаясь. — Сейчас у вас второй семестр. Через несколько недель начнется деструкция… так они это называют. Вы распадетесь на части… изнутри, и будете способны думать только о том, что перед глазами. Не останется ни любви, ни страха, ни прочих мелочей, отвлекающих от дела. Это не то чтобы неприятно… это странно. А потом, если вы будете хорошо учиться… а будете, куда вы денетесь… вы сложитесь заново. И станете уже немножко другими. И вот тогда, на втором курсе, когда у вас начнется введение в практику… Тогда ты вспомнишь мои слова, Егор. И поймешь… что-то поймешь, только я этого, скорее всего, уже не узнаю.
Егор и Ира смотрели на нее, разинув рты. Сашка со смаком откусила бутерброд:
— Да вы ешьте… Чай стынет. Я вам всячески желаю счастья. Не обижайся, Ира, штаны и свитер я тебе верну… потом.
Они молча смотрели, как она ест. Сашка выпила свой сок, допила кофе, промокнула губы салфеткой и поднялась:
— Пока, ребята. Не поминайте лихом.
— Ты не поняла… — начал Егор.
— Ты лыжи так и не купил?
Егор молчал.
— Жалко, — сказала Сашка. — Уже зима на исходе… Ну, я пошла.
Кажется, они продолжали смотреть ей вслед, даже когда дверь за ней закрылась.
* * *
Наступила весна.
По Торпе бежали ручьи, виляли среди булыжников, и в глубоких лужах покоились размокшие кораблики. Сашкина жизнь изменилась совершенно; возможность уединенно обитать в своей квартире, сидеть вечерами за столом-конторкой и читать, перечитывать, просто думать в тишине, глядя, как горят фонари на улице Сакко и Ванцетти — одна эта возможность стоила недешево, и Сашка высоко ценила свой новый статус.
Она не ходила на лекции — для нее было составлено индивидуальное расписание, она спала до десяти часов, потом пила кофе, сварив его здесь же, в своей мансарде, на маленькой электроплитке. Потом раскрывала тетрадь, где Портнов расписал для нее задание, и бралась за работу.
Сперва — текстовой модуль. Как Сашка ни старалась — ни один из «смыслов», случайно явившихся ей во время работы, не мог претендовать на роль «фрагмента вероятного будущего». Потом — понятийный активатор; Портнов требовал, чтобы Сашка прорабатывала его письменно, то есть вытягивала в одну цепочку все доступные ей последовательности и связи. К двенадцати часам дня строчки начинали сливаться у Сашки перед глазами; мелко исписанные тетрадные листы переставали гнуться, и, наклонившись к ним, можно было ощутить нежный запах пасты, которой заправляют шариковые стержни. Сашка вдыхала этот запах и, улыбаясь, думала о величайшей гармонии мироустройства, о красоте логических построений и золотых искорках случайностей, которые появляются внезапно, ниоткуда, чтобы осветить — оттенить, подчеркнуть — бесконечную точность и правильность информационной картины мира.
Потом она шла гулять по городу Торпе. Прохожие смотрели на нее — кто с удивлением, кто с опаской, кто с жадным интересом; Сашка скоро привыкла к этим взглядам и перестала их замечать.
Речка вышла из берегов и снесла деревянный мостик. Вылупились листья из почек. Сакко и Ванцетти стояла, окутанная зеленым липовым дымом.
Первокурсники натыкались на дверные косяки, пытаясь пройти в дверь. Со стороны это выглядело смешно и жутко.
Сашка записывала задания в особую тетрадь — чтобы не ошибиться. Чтобы по ошибке не сделать лишнего. Портнов по-прежнему не позволял ей самостоятельно работать со словарем — Сашка дорывалась до книги только на занятиях, под личным Портновским присмотром.
Она давно вернула свитер и брюки девочке Ире. Повышенная стипендия дала ей возможность прикупить кое-что в местном универмаге — не высокая мода, конечно, но и в обносках ходить больше не было нужды. В парикмахерской напротив универмага ей сделали стрижку «каре»; договариваясь с молоденькой парикмахершей, Сашка вспомнила Валеру, который учился на третьем курсе, когда она, Сашка, только пришла в институт. «Тебе стрижку „каре“ и помаду поярче»… Где теперь Валера, кто и чему его учит?
Она подкрасила губы карамельно-розовой помадой и осталась, в общем, довольна своей внешностью. Физрук Дим Димыч, всегда относившийся к Сашке со сдержанной симпатией, теперь будто впервые увидел ее; то требовательный и даже крикливый, то растерянный и недовольный собой, физрук уделял теперь Сашке больше внимания, чем всем девушкам группы, вместе взятым.
Сашка отвечала на его энтузиазм приветливым равнодушием.
У квартирной хозяйки на первом этаже был телефон. За небольшую плату Сашка могла звонить домой, когда вздумается, и не ходить для этого на почту, и не сидеть в очереди.
— Ма, привет! Это я!
Сашка сразу клала трубку, если на звонок отвечал Валентин. После нескольких раз мама раскусила нехитрый фокус.
— Ты с Валей что, говорить не хочешь?
— Почему?
— Да перестань. Не хочешь — не говори. Твое дело.
— Я… тут связь плохая.
— Понятно.
— Как у вас там дела? Как малой себя чувствует?
— Хорошо.
— Все нормально?
— Нормально, да. А у тебя?
— И у меня нормально… Ну, пока.
— Всего хорошего.
Первое время после таких разговоров Сашка впадала в депрессию и даже плакала. Вести о том, что ребенок здоров, всякий раз делали чуть легче камень на ее душе. Но тон, которым с ней говорила мама, был совершенно убийственный. Отрешенный, чужой.
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
