Наступил апрель; мама смягчилась. Даже несколько раз сама позвонила хозяйке и попросила позвать Сашку. Звонила она по вечерам, как раз тогда, когда Сашка сидела над активатором. Выныривать из работы было так неприятно и трудно, что Сашка попросила хозяйку никогда не звать ее к телефону.
— Ма, я сама буду звонить. Тут просто неудобно… понимаешь…
— Хорошо. Жду звонка.
С каждым днем делалось все теплее. С утра до вечера в синем небе над Торпой светило солнце. Сашка бродила одна, в хорошем настроении, и однажды, возвращаясь домой, встретила Дениса Мясковского.
Тот ждал ее у крыльца со львами. Явно ждал. Рассеянно гладил по морде того из каменных стражей, который казался веселым.
— Привет. Ты ко мне?
— Нет. У меня окно между двумя индивидуальными… Решил пройтись.
— Ну, гуляй, — Сашка вытащила из сумки светлый ключ с тяжелой бороздкой.
— Погоди. Пару слов.
Сашка обернулась к нему.
Денис в последние месяцы оброс бородой, не очень густой, но курчавой. Борода прикрывала его мягкий подбородок, отчего Денис казался мужественнее и старше.
— Костя ушел от Женьки.
— Что?
— Ушел, теперь у меня живет. Вот уже три дня. А ты ничего не заметила.
— А почему я должна замечать?
— Тебя вообще в институте не видно, — будто не слыша ее, продолжал Денис.
— Правда? Никто не жалуется. Никто из преподавателей, я имею в виду.
Денис покачал головой:
— Ты понимаешь, о чем я. Женька злится, всех наших девчонок восстановила против Кости. Лиза… для нее фамилия «Коженников» — уже приговор. А ты ушла, спряталась… будто и не на нашем курсе.
— А при чем тут я?
— Все знают, что ты как раз «при том».
— Вот что, — сказала Сашка, моментально вспыхивая, — я с детства не приучена лезть в чужие семейные свары. Милые бранятся — только тешатся, так и передай своему другу.
Она поднялась на крыльцо и вспомнила — вот здесь, же, на этом же крыльце он стоял! — Фарита Коженникова. «Нам ли не знать цену словам?»
— Деня, погоди… Я сказала лишнее.
Денис, уже отошедший на несколько шагов, обернулся:
— Ты честно думаешь, что это он меня к тебе послал?
— Нет.
— Просто, это… ему плохо. Женьке хорошо — она своей обидой питается, как паук. А Костя попал… Понимаешь.
— Понимаю, — Сашка взвесила на ладони ключ. — Но помочь сейчас ничем не могу. Пойми и ты.
Денис переступил с ноги на ногу.
— Ясно, — сказал с горечью. — Ты завтра будешь на английском?
— Скорее всего, нет.
— Ясно. Ну, пока, я пошел.
— Привет.
* * *
Сашка поднялась к себе, и, не заварив по обыкновению чай, не сняв даже плащ, надела наушники. Села у окна, поставила последний диск Стерха. Плеер работал от сети — когда Сашке надоело возиться с батарейками, она купила зарядное устройство.
В тетради, куда она записывала задания, против сегодняшнего числа стояли номера семнадцать и восемнадцать. Сашка сплела пальцы, откинулась на спинку кресла и закрыла глаза. И впервые за много дней поняла, что тишина — и то, что входит в ее сознание вместе с тишиной — бьется о стеклянную стену.
Проклятый Денис со своими новостями. Даже зажмурившись, Сашка все равно видела и цветочный ящик, в котором зеленела рассада, и улицу Сакко и Ванцетти, и нарождающиеся в полумраке огни фонарей.
Не будь они однокурсниками — давно забыли бы друг о друге. Во всяком случае, Сашка постаралась бы забыть о Костином существовании так твердо, как только можно забыть человека, которому спас жизнь. Не водить же вечно хороводы вокруг одной и той же пошлости: мальчик девочку любил, а она ему не дала…
Они помирятся, думала Сашка почти с сочувствием. Они будут и дальше вместе нести свое случайное семейное ярмо. Мало, что ли, таких супружеских пар?
Семнадцатый трек заканчивался и начинался сначала. И опять. Фонари на улице разгорались ярче, стихли шаги и приглушенные разговоры, погасли окна в доме напротив. Сашка сидела, как бревно в наушниках, и все яснее понимала, что завтра она впервые за долгое время явится на занятие к Стерху с невыполненным заданием.
Мальчик девочку любил…
Сашка почувствовала уже забытую тошноту. Пошла в ванную, склонилась над раковиной, но тошнота отступила так же неожиданно, как и нахлынула. Значит ли это, что еще не все несказанные слова превратились в золото? Значит ли это, что у Сашки есть шанс?
Стоп.
Выключив плеер и сняв наушники, она снова уселась за стол. Положила перед собой лист бумаги. По памяти, не заглядывая в активатор, нарисовала знак «привязанность». Сверху, не отрывая руки, нанесла «созидание». Портнов учил ее распознавать и складывать знаки; Стерх намекал, что в будущем, курсе эдак на четвертом, Сашка научится изъявлять знаки, и тогда вплотную приблизится к своему профессиональному совершенству…
Перед ней на бумаге лежал знак, существовавший в трех измерениях — на плоскости! — и развивающийся во времени. Второй раз в жизни у Сашки получилась такая картинка. Но теперешний символ не был заключен в кольцо, как «слово», которое она сложила когда-то по заданию Портнова. Этот символ жил и развивался линейно, насколько Сашка могла понять.
Она присмотрелась. Символ становился сложнее. Вот он удвоился. И удвоился снова. И еще; у Сашки потемнело в глазах, когда она поняла, что ей это напоминает. Деление оплодотворенной клетки? Рождение мира?!
У нее не было зажигалки, но на каминной полочке лежала коробка спичек. Трясущимися руками Сашка скомкала листок с нанесенным на него знаком, бросила на пустую сковородку и подожгла.
Загорелась бумага. Желтыми отблесками озарились стены. Развернулся оранжево-черный цветок, скорчился и погас. Рисунок превратился в пепел.
Сашка закусила губу. Только бы они об этом не узнали. Только бы не узнал Стерх; формально Сашка ничего не нарушила, но если допустить — на секунду допустить! — что она в самом деле это натворила…
Она представила себе, как горит, сворачиваясь черными лепестками, целый мир. И заплакала — впервые за много дней.
* * *
Она проснулась среди ночи. Или было уже утро? Часы деликатно пробили три. Выходит, что Сашка почти четыре часа проспала за столом, уронив голову на руки.
Она протерла глаза. Огляделась; на сковородке лежал обгорелый комок бумаги.
Ерунда, сказала себе Сашка. Это все мне померещилось от усталости… и от мыслей о Косте. Как сказал бы Фарит, давай считать, что это был сон… Это был сон.
Она выбросила пепел в мусорное ведро. Зевнув, потянулась. Села к столу. Два трека предстояло отработать к десяти, стало быть, у нее было пять часов на вдумчивую работу.
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
