с ума и ненавидел нас, нас бы зарезали, как свиней, в День Нового года.
Добравшись до Центра, мы обнаружили огромное количество машин, припаркованных возле бара, который мы посетили в начале нашего тура. Итак, все они были там, возможно, ждали нас, возможно, обсуждали ситуацию. По тому, как дул ветер, по дуновению в наши лица, я почувствовал, что мы уже плывем на волне.
Я посмотрел на Гагарина, когда выходил из машины. Я беспокоился о его душевном состоянии, поскольку ему предстояло говорить от нашего имени, и именно от его слова и от того, как он это сказал, зависело наше будущее.
Он казался расслабленным, и его хитрая улыбка подсказала мне, что у него есть план.
Мы ничего не сказали друг другу, чтобы не показаться нерешительными перед остальными, которые теперь смотрели на нас, когда мы вошли в бар.
Все жители Центра сидели вокруг стола, ели и пили, с Павлом Стражем посередине. У него было разъяренное выражение лица, и он яростно набрасывался на свиную отбивную, разбрызгивая жир по всему столу. Рядом с ним был нарушитель спокойствия, который оскорбил нас во время нашего предыдущего визита. Как только он увидел нас, он встал и начал дико кричать: «Какого черта вам нужно?» и бросать в наш адрес различные оскорбления.
Мы стояли неподвижно, и головорез направился к нам; время от времени он оборачивался к столу, чтобы увидеть лицо своего хозяина, оценить, одобряет ли тот его поведение. Павел казался равнодушным; он продолжал есть, как будто нас не существовало.
Когда парень добежал до Гагарина и начал кричать прямо ему в лицо, Гагарин вытянул левую руку и схватил его за шею — которая была длинной и тонкой, как у индейки, — в то время как его правая рука медленно извлекла из кармана его «Токарев».
Обхватив одной рукой шею этого парня, который пытался ударить его, но не мог дотянуться и был похож на насекомое, насаженное на иглу, а другой держа его пистолет, Гагарин не сводил глаз с Павла. Затем он поднял правую руку и на мгновение задержал ее в таком положении: дурак завизжал, как раненое животное, пытаясь отвернуть свое лицо как можно дальше от вероятной траектории правой руки Гагарина. Но тщетно. Внезапно эта рука начала бить его пистолетом по лицу со страшной силой и скоростью. Удары посыпались градом.
Лицо парня превратилось в одну большую рану. Он потерял сознание, и его ноги обмякли, но Гагарин все еще держал его за шею и продолжал бить снова и снова в одно и то же место. Затем, так же внезапно, как и начал, он перестал бить его и бросил на пол, как мешок. Десять секунд спустя он начал пинать его. Это была резня.
Когда Гагарин закончил, он подошел к столу, за которым сидел Павел, с лицом, подобным грому. В этот момент я понял, что у всех нас в руках оружие.
Гагарин ногой пододвинул к себе сиденье, сел на него и, не дав людям в Центре времени прийти в себя от замешательства, вызванного его избиением бандита, начал оскорблять Павла. Он использовал очень оскорбительные слова. Он говорил с ним так, как вы говорите с человеком, судьба которого решена.
Это было очень рискованно, но если бы тактика террора сработала, если бы нам удалось посеять раскол среди людей Павла, с нами все было бы в порядке. Ни один уважающий себя преступник не поддержит Стража, который из-за собственных ошибок находится на грани разорения, поэтому мы намеренно отделяли его от его людей.
Решение, принятое Гагариным, было экстремальным, и хорошо, что он не сказал нам об этом заранее, потому что мы бы наверняка воспротивились этому. Но теперь, когда он начал, нам пришлось оказать ему полную поддержку, иначе мы попали бы в настоящую переделку.
Суть того, что Гагарин говорил Павлу, была проста: он упрекал его в некомпетентности, но прежде всего он оскорблял его, чтобы унизить в глазах его товарищей.
Его подход сработал: выражение лица Павла изменилось, он сильно побледнел, и его поза тоже изменилась: он сидел, выпрямив плечи и выпятив грудь, но теперь его плечи опустились, грудная клетка впала, и все его тело казалось ссохшимся. Только его глаза продолжали светиться тем же гневом и презрением, что и раньше.
Гагарин сказал ему, что он был груб с нами с самого начала просто потому, что мы не были взрослыми, игнорируя тот факт, что мы приехали как представители нашего округа и всего сибирского сообщества, и игнорируя тот факт, что наша миссия пыталась разрешить ситуацию, которую все сообщества, достойные называться преступными, считали чрезвычайно серьезной.
Он сказал, что рассказал нашим старейшинам о том, что произошло тем утром — что Павел отказался разговаривать с нами и послал к нам двух своих помощников, которые оказались ненадежными, поскольку они договорились с нами о встрече, на которую не смогли прийти. Это ставило под сомнение сам его авторитет, потому что было ясно, что либо он был Опекуном, который не контролировал дела в своем округе, либо — что еще хуже — он пытался скрыть от нас важную информацию.
«Единственное, в чем мы заинтересованы, — это в выполнении нашей миссии», — сказал Гагарин всем присутствующим. «Заниматься всем остальным — не наша обязанность. Власти были проинформированы и примут свои решения: это главное.»
Пока Гагарин говорил, Павел презрительно смотрел на него, а затем внезапно взорвался в приступе ярости. Он швырнул в него грязным носовым платком, ударив его прямо по лицу, затем встал и повторил действие, которое он совершил во время нашего предыдущего визита: он разорвал рубашку, обнажив свою грудь, покрытую старыми татуировками и золотыми цепями, которые свисали до пупка, и выкрикнул поток слов на криминальном сленге, суть которого, если оставить в стороне ненормативную лексику и оскорбления, была:
«С каких это пор маленьким мальчикам разрешается спорить со взрослыми преступниками?»
Затем он продолжал повторять одну и ту же фразу снова и снова:
«Вы хотите застрелить представителя власти? Что ж, тогда застрелите меня!»
Гагарин стоял неподвижно; я не мог сказать, о чем он думал.
Я заметил, что люди Павла что-то планировали; один из них встал из-за стола и направился на кухню. Тем временем Павел подошел к нам и прошел вдоль очереди, крича каждому из нас в лицо, спрашивая, хотим ли мы все еще убить его.
Мэл и остальные сидели неподвижно и молчали; было совершенно ясно, что они не хотели делать неверных шагов и ждали приказа или
