Я свернула с дороги на тропинку, которая шла круто вверх. Я поднималась в горы, меня обдувал прохладный сырой ветер. Моря не было видно, оно было где-то за пеленой бело-серого тумана, а на верхушках гор тоже сидели лохматые шапки туч.
Подумать только, такой туман! Что-то я не помню, чтоб так было. Я поднималась все выше, и все больше сгущался туман. Он стер и море, и горы, и поселок внизу, и я вдруг осталась одна, совсем одна в этом тумане, наедине с собой. И почему этот туман так на меня подействовал, не знаю даже, только мне так страшно стало, так одиноко — ну до того плохо!
Я даже подумала: «Господи, как я буду жить дальше, и зачем я уехала сегодня от мамы… А она все наперед знала. Она так и предполагала, что, когда я останусь одна, вот тогда и возьмет меня хандра как следует за жабры». И неужели это почти все переживают? А мама… Она такое же чувствовала, когда отец написал, что не вернется к нам. Да что я говорю, как я могу сравнивать мамины страдания со своими! У нее, кроме любви, столько лет привязанности, и потом, за меня она еще переживала. Но все равно тяжело. Если и бывает тяжелей, то не знаю, как это можно вынести.
У ног моих клубился туман; я протянула вперед руку, и на руке остались мелкие холодные капли. За два шага ничего не было видно. Я села на большой камень, густо обросший рыжим лишайником.
Мне казалось, что я раздвоилась. Одна часть меня уже рассталась с Матвеем, разлюбила его, осудила, выкинула из памяти, а вторая ох еще как любила и даже подумать не могла, чтоб разлюбить… Где-то там, глубоко в мозгу или в памяти, звучал его такой невозможно родной голос, и мое плечо ощущало свою остроту под его ладонью, и его узкие коричневые, цепкие, как клещи, пальцы сжимали мне запястье, а его всегда насмешливые глаза смотрели на меня совсем даже не насмешливо.
Не знаю, смогу ли я до конца его разлюбить!
Но зачем я опять стала думать о нем, я же не хотела! Ну, а о другом думать разве лучше? Как я с ума сходила, когда увидела Мефистофеля, ну а что толку! Разве я узнала хоть на чуточку больше? Даже наоборот. Это была глупая мысль, что, как только найдется гора Мефистофель, так и откроются все тайны — Сезам, откройся! Может, и правда тайна в горе, но, черт подери, взрывать ее, что ли? Где тайна? В горе, под юрой, за горой, в земле?
Вот ведь профессор Рязанов копает недалеко отсюда, и ничего похожего на неизвестную цивилизацию он не обнаружил. Поселок людей неолита. И то они все там до смерти рады. А мне чего надо? Почему я вдолбила себе в голову, что фигурки должны быть ключами к какой-то тайне? Рассказ Рабчинского? Да мало ли легенд на свете, почему я так поверила именно этой? Нет, все-таки это была придурь, и надо выкинуть ее из головы. Ну, а у мамы тоже придурь?
Я вскинула голову, и в этот момент увидела в тумане что-то такое яркое, такое голубое, такое невозможно пронзительное, что голубизна эта прорывалась сквозь густую пелену тумана.
Что там такое? Я вскочила с камня и так кинулась к этому голубому, что чуть не покатилась с обрыва, уцепившись в последний момент за какой-то кустик. Коленка моя ударилась об это голубое. Это был большой фанерный лист. Я приподняла его за один край рукой. На нем крупными буквами было написано: «Осторожно! Не подходите к обрыву — опасно для жизни». Нет, все-таки я определенно помешалась на своей идее…
Я приехала домой в настроении хуже не бывает. И мама, конечно, сразу это увидела. Я не могла больше терпеть, бросилась к ней и расплакалась как маленькая.
Даже и не помню, что я маме говорила. Наверное, никто бы не запомнил, потому что это был просто сплошной скулеж. Я, видно, надеялась, что мы вместе поплачем, но не тут-то было!
Мама так строго и так спокойно посмотрела на меня, словно облила холодной водой из лейки.
— Если ты не возражаешь, то о Матвее мы после поговорим, а сейчас давай поговорим о главном.
И так она это сказала, что мне, ей-богу, стыдно стало, стыдно за свое малодушие, и я сразу успокоилась. А мама говорит:
— Ты, надеюсь, не думала съездить вот так на часок на загородную прогулку и тут же совершить великое открытие?
— Нет, нет! Как ты, я говорила себе, что так в жизни не бывает. Мы же с Матвеем на раскопки Рязанова ездили, просто так, прогуляться — и вдруг перед носом гора Мефистофель.
— Подожди, Татка. Вот тут-то самая соль. Неужто ты не поняла ничего? Есть такая гора, понимаешь! Есть! Есть! Значит, карта правильная. Ты поняла это?
Я с удивлением посмотрела на маму:
— А разве ты когда-нибудь сомневалась, что она правильная?
Мама замолчала, а потом подняла на меня глаза. Я увидела в них слезы, но совсем не горькие, нет. Мне показалось — не знаю, правильно ли я поняла, — что в мамином взгляде была такая любовь и еще что-то, как будто она довольна мной, что ли.
— Да, мой глупыш, ты всегда верила по-настоящему и потому ты и нашла. И все будет прекрасно. Прекрасно. Татка!
— Еще бы, мамонт…
Мы молчали. А потом мама сказала:
— А теперь, Татка, наберись терпения. Я напишу кое-кому из археологов, кто в этом хорошо разбирается. Здесь нужен опыт. Опыт и авторитет, это для того, чтоб дали экспедицию. Ну и ты, конечно, будешь работать в этой экспедиции. А пока что почитай кое-что, я тебе подберу… — И мама вдруг как будто поперхнулась и как-то непонятно многозначительно сказала: — И знаешь что, Татка, займись-ка ты снова плаванием.
* * *
Конечно, когда мне мама сказала насчет плавания, я ничего не поняла. Я только подумала, что она хочет, чтоб я отвлеклась. Как известно, всякие там физические упражнения благотворно действуют при душевных волнениях. В здоровом теле — здоровый дух. Но как я плохо, оказывается, поняла свою маму. Только потом, в Ленинграде, и еще потом я вспомнила этот мамин совет. Мама, когда ты меня перестанешь удивлять, ну что ты за человек!
Ну, а пока что я вернулась в свою секцию. В раздевалке, или, как мы всегда называли ее, в предбаннике, негде было зернышку упасть, время как раз сейчас такое горячее — скоро республиканские соревнования.
Не успела я принять душ, как узнала не менее полсотни свежих анекдотов и все новости. И что Ирка получила мастера, и что от нас хотят забрать Виталь Иваныча, и что мы этого ни за что не допустим, и что Светка с Володей подали заявление, и что Юрочке врачи запретили категорически заниматься подводным плаванием.
Я спросила девчонок, не знают ли они, куда переложили причиндалы из моего шкафчика. II тут вдруг одна ехидна, Майка Елисеева, говорит на всю раздевалку:
— Да что ты, Таточка, разве ж Виталь Иваныч даст притронуться к твоему шкафу, да это ж неприкосновенное место! Ты же у нас без пяти минут олимпийская чемпионка.
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
