Пили мы чай почему-то не в столовой и не на кухне, а в кабинете Ростислава Васильевича. Это была огромная комната, и все стены до самого потолка были заставлены книжными шкафами. Глубокие кресла, обтянутые темной кожей, огромный письменный стол. Мы пили чай за овальным столиком.
Уж чего-чего, а болтливостью я никогда не отличалась, а тут вдруг взяла и всё выболтала. И про человечков, и про папу, и про мамины ноги. Просто я видела, что Ростислав Васильевич и Марианна Николаевна так хорошо к маме относились, ну так хорошо, что даже и не знаю.
И он не говорил, как некоторые другие, которые приезжали к нам в гости из Ленинграда, что мама зарылась в провинции и погубила себя. Ничего такого он не говорил. Он только все время теребил свои густые седые волосы и говорил:
— Даша, Даша, милая Даша Ростокина… — И только про ноги он сказал с упреком и даже поморщился: — Ну как же так! Да неужто ничего нельзя было сделать… Надо было ехать сюда, в Ленинград, или в Москву. А Володя, ну то есть ваш папа…
Марианна Николаевна, которая как раз в этот момент протягивала ему чашку чаю, так на него посмотрела, что Ростислав Васильевич замолчал и не спросил того, что хотел спросить. Но конечно же, папа помог бы, если б знал, если б мы ему написали. И мы бы ему написали, но врачи сказали, что нет никакой надежды. А если бы надежда была, врачи бы сами послали маму в Москву.
А потом я все рассказала Ростиславу Васильевичу про человечков. Начало он знал — ведь здесь, в Ленинграде, Калабушкин отдал их маме — и даже видел их. Я ему сказала, что каждому дала имя. Рассказала, сколько мы с мамой выдержали всяких насмешек из-за них, после того как в газете сначала написали, что они пришельцы из космоса, а потом наоборот, что это все подделка.
Тут Ростислав Васильевич здорово дернул себя за волосы.
— Ну это-то мне знакомо, еще как знакомо!
И потом я еще сказала, что мы с мамой верим, что карта настоящая и что этот город есть. Но не смогли зажечь других своей уверенностью. Поэтому музей не стал просить об экспедиции, а у самого музея нет средств, да и потом…
— Не стал, еще бы! — И Ростислав Васильевич громко захохотал. — Марианна, представь себе, я прихожу к нашему заму — Петру Ивановичу и сую ему под нос эту карту. Ха-ха! Нет, ты представь, Марианна, — и Ростислав Васильевич даже поперхнулся чаем, — ты представь себе физиономию Петра Ивановича, когда я сую ему под нос эту карту и прошу этак тысяч десять на экспедицию. Ха-ха-ха!
И тут я, сама не знаю как, вдруг закричала:
— Ну что вы смеетесь, что вы смеетесь? Вы тоже не верите?
Ростислав Васильевич сразу стих и поверх очков посмотрел на меня.
— Что вы, Тата! Я совсем не над этим смеюсь, совсем не над этим! Я, знаете, вошел в положение Петра Ивановича. Вот представьте сами. Денег отпускают скудно, проблема даже окантовать гравюры, а тут приходит некий сумасшедший старик, сует под нос какую-то нелепую карту. Да понимаете ли, для начальства это то же, что прийти просить деньги на экспедицию на Таинственный Остров! Клянусь вам, одно и то же. Тридцать рублей окантовать Дюрера не дают! Нет — и весь сказ.
И тут вдруг я ни с того ни с сего выпалила:
— Ростислав Васильевич, а как вам кажется, ну вот то, что на карте написано, это безвкусица декаданса начала века?
Ростислав Васильевич сначала посмотрел на меня поверх очков, потом и вовсе снял очки, потом подергал свои волосы и только тогда ответил:
— Видите ли, милая Тата, мое свидетельство не авторитетно. Начало века для меня не история, а как раз то время, когда формировались мои взгляды и вкусы, так что я буду не беспристрастный свидетель. И потом, я чувствую, что это мнение о безвкусице декаданса высказано очень авторитетным для Бас товарищем, но все же я позволю себе… Видите ли, милая Тата, у каждого времени есть свои болячки, но есть и свои герои. И потом, все большое, сильное, настоящее, как бы его ни засовывали в рамки всяких направлений и терминов, все равно останется тем, что есть… Ну это так, общие разговоры, а что касается карты, то там ведь дело не в литературном вкусе, а в верности глаза. При составлении карты важно чутье исследователя природы. Иной раз талантливый исследователь так определит какое-нибудь явление или место, что как будто это название приклеилось к нему, другого уж и быть не может.
— Точно! — закричала я и чуть не перевернула чашку. — Да, да, вот в том-то и дело. Другого быть не может! Как я сразу не поняла. Это же точно то место, я его видела.
— Что вы видели, Тата?
— Я видела гору Мефистофель, под которой должен быть вход в этот город.
— Я вас что-то не понимаю. Вы видели, а спрашиваете, верю ли я в эту карту. Что вы там видели?
— Я видела гору Мефистофель и сразу узнала, что это именно Мефистофель, и вот даже со мной был один человек, ну такой человек, который очень хорошо во всем разбирается, и он тоже сразу сказал, что это гора — Мефистофель.
— Ну дальше, дальше. Что было дальше, что было под горой?
— А я не подходила. Мы видели ее только издали.
— Что-то я не пойму, Тата. Вы были рядом с нужным местом, да еще с понимающим человеком и ничего не выяснили, а теперь одна пускаетесь в путешествие, оставляете маму…
— Да, но…
— Ну что же «но», милая девушка, что же «но»?
Ростислав Васильевич так решительно надел очки, что я подумала: всё. Сейчас он меня выгонит. Но Марианна Николаевна спешила мне на помощь:
— Ростислав, спокойней, спокойней. Она тогда не могла.
— Не могла? Почему это она не могла? — загремел Ростислав Васильевич. — Почему?
— Потому что, — сказала я, — потому что этот человек нисколько не верил ни в карту, ни в человечков. Он смеялся надо мной.
— И вы испугались этого глупого смеха?
— Нет. Наверное, я испугалась с ним поссориться.
Все сразу замолчали. А мне стало ужасно неловко, что я так разболталась.
— Ну, главное даже не в этом. Я как-то сразу не поняла, что это тот самый Мефистофель. Смотрю — Мефистофель. Нет, не так. Матвей первый сказал: «Смотри, настоящий Мефистофель». Я посмотрела — точно, Мефистофель. У меня даже что-то задрожало внутри. Я вроде бы и вижу, что это Мефистофель, но как вроде бы и не поняла сразу, что это тот самый Мефистофель. Ну, мне трудно объяснить, понимаете…
— Понимаю, очень хорошо понимаю вас. И вы простите меня, что я так накричал на вас. Я оч-чень хорошо вас понимаю… Ты помнишь, Марианна, как со мной было, когда я нашел в хранилище рисунок Рюисдаля? Смотрю на него, вижу, что это Рюисдаль. Бог ты мой, да там даже ведь и подпись его, которую я не спутаю ни с чьей, а все-таки смотрю и не могу поверить, что это действительно Рюисдаль… Помнишь, Марианна, как я пришел домой и за обедом тебе рассказываю, а ты меня еще спрашиваешь: «Так что же тебя смущает? Почему ты думаешь, что это подделка? Это и есть, наверное, настоящий Рюисдаль». А я глаза выпучил. Ну конечно, это и есть Рюисдаль! Просто сразу не поверил такому счастью. Глазами вижу, а до сознания не доходит. Это ты, Марианна, ты, а то бы я, старый осел, так бы и заложил его обратно с хламом.
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
