— Будущее, — покачал головой Пилипенко, бросая шляпу, шарф и пальто на кафельный стол, — будущее представляется вам праздником, тогда как мне оно видится в довольно мрачных тонах. Что творится в Петербурге, в Москве! Сумасшедший дом. Время настолько начинено событиями, настолько наэлектризовано, что хочется хотя бы немного разрядить его, раздвинуть, проветрить. Все вооружаются, на улицах стреляют. Погромы. Грабежи.
— Это как болезнь, — заметил Богдан. — Ею нужно переболеть, выстоять, победить.
— Вы торопите время. Натягиваете его на себя, как ветхую простыню, забывая, что где-то там, впереди, материя непременно треснет, лопнет, расползется. В результате образуются клочья, дыры, которые вашим же детям и достанутся. Такой сильный ветер! И вы будете меня заверять, что твердо знаете, куда нас несет? Ваше место здесь, а не там. — Пилипенко шлепнул ладонью по кафельному столу. — Слишком много сегодня охотников разрушать. Найдется ли хоть один, кто пожелает строить среди этого хаоса? Какой пример мы даем будущему?
— Иногда и в разрушениях большая нужда.
Пилипенко достал с полки какую-то склянку, поднес ее к глазам, поставил на место.
— Не смотрите на меня так, будто я на старости лет выжил из ума и стал монархистом. Нет, я не монархист. Если помните, господин Кнунянц, в девяностые годы я был с вами. Но теперь… Во мне, знаете ли, очень силен дух противоречия. Когда преследовали студентов, я был с ними. Но сегодня, когда все сошли с ума, я хочу находиться в здравом уме и трезвой памяти…
Из прогрессивной прессы тех лет:
«Пройдутъ года, и исторія произнесетъ свой безпристрастный приговоръ; она сообщитъ будущимъ поколеніям о великомъ единстве и героической самоотверженности русскаго народа, боровшагося стойко и неустрашимо за свою свободу и положившаго на алтарь этой свободы свое достояніе и тысячи молодыхъ жизней.
Подсудимые и защитники, участвовавшие въ процессе только „въ целяхъ политическихъ, для широкаго публичнаго выясненія истины“, шли до техъ поръ, пока была еще малейшая возможность осуществлять эту задачу, и отказались от дальнейшаго участія въ процессе, когда перед ними и всемъ русским обществом вдругъ опустили завесу и заставили разыгрывать въ дальнъйшемъ только роли статистовъ для окончанія процессуальнаго церемоніала.
И подсудимые и защита вполне своевременно и съ полнымъ сознашемъ своего достоинства отказались отъ этой роли.
Въ искренности и правдивости подсудимыхъ не усумнился даже представитель обвиненія, но этотъ же представитель обвиненія отказался съ брезгливостью отъ инсинуацій, выдвинутыхъ охранниками, и отъ многихъ результатовъ того дознанія, которое было произведено жандармскими и охранными агентами правительства.
Стоитъ только вдуматься въ это обстоятельство, чтобы понять нравственный обликъ объих сторонъ, представшихъ передъ судомъ и перед представителемъ обвиненія, которому выпала на долю крайне тяжелая задача опираться на те данный, которые оказались противными его совести, чтобы понять, какая глубокая пропасть отделяетъ этическое міросозерцаніе пролетаріата отъ идеаловъ и нравственныхъ устоевъ бюрократіи.
Помимо палаты, не имевшей права входить въ политическую оценку процесса, русское общественное мненіе вынесетъ и свой приговоръ по этому процессу. И этотъ приговоръ, вынесенный на основании не статей закона, а совести народной, будетъ тяжелее для правительства, чемъ приговоръ палаты для подсудимыхъ.
Пролетаріатъ выйдетъ изъ этого процесса съ гордо поднятымъ челомъ и скажетъ с твердой верой въ свое будущее „Будетъ некогда день и погибнетъ священная Троя!“»
Тем временем Лиза собиралась в далекий путь. «Ты меня от себя не отпускай», — писала она когда-то мужу в Таганскую тюрьму, и теперь, сидя на чемоданах, чувствовала себя так, точно пребывала не в преддверии вечной ссылки, а в ожидании семейного счастья, которое должно было наступить вместе с началом долгой дороги.
ГЛАВА XXII
Обдорск давно ждал «советских».
Правительство со своей стороны сделало все, чтобы заинтересовать местное население новыми ссылками. Еще за два месяца до нашего прибытия местным приставом были получены инструкции о том, как нас принять, как строго за нами следить. Кроме того, приготовления, которые предпринимались по всему тракту, та исключительная «помпа», с которой нас везли, не могли не отразиться на обдорчанах. Они ждали, что к ним приедут какие-то исключительные «политики».
Были, конечно, и такие, особенно среди молодежи, которые слыхали о Совете рабочих депутатов, следили за судебным процессом по газетам. Их симпатии уже наперед были на нашей стороне, так как по своему политическому настроению они были большие радикалы.
Впоследствии мои хозяева, зырянские купцы и рыбопромышленники, рассказывали, что они нарочно на неделю отложили свой отъезд в самоедские тундры, чтобы только видеть высланных депутатов, о которых они так много слыхали. Это было большой жертвой с их стороны, но чего не сделаешь для удовлетворения так сильно возбужденного любопытства?
Дорога между Березовом и Обдорском не представляет ничего интересного. Путь идет или через Обь, или по безлюдной, безлесной тундре. На всем пути на продолжении пятисот верст есть только одно населенное место, которое может носить название села. Остальные места остановки состояли лишь из нескольких остяцких юрт и чумов, в которых жили содержатели земских станций. На каждой из таких станций нас встречал местный десятский или другое должностное лицо. При этом они старательно выставляли вперед свою палку. Мы долго не знали, в чем тут дело. Сопровождавший нас секретарь полиции разъяснил, что это эмблема их официальной власти. Действительно, на палке (самой обычной, даже неаккуратно обтесанной) имелась сургучная печать, которая давала владельцу ее большую власть над окружающими.
Дорога привела нас в не особенно веселое расположение духа. Мы все ехали в Обдорск с непременным желанием вернуться обратно. Внимательно изучали условия передвижения, чтобы при первом же удобном случае дать себе «амнистию». Но эти пятьсот верст от Обдорска до Березова имели очень мало удобств. Дорога вилась узкой лентой среди безлюдной тундры, и единственным способом передвижения служили земские лошади и олени. Нами, конечно, они не могли быть использованы, так как отпускались только едущим по специальному бланку. Что же касается оленей частных владельцев, то их стада кочевали по всей тундре. Требовались связи и время, чтобы до них добраться.
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
