— Я всю жизнь бьюсь над этой загадкой, — призналась она. — Пытаюсь воссоздать этот пушкинский танец. Поначалу кажется, что все вроде бы просто. «Одной ногой касаясь пола, другою медленно кружит…» — это рон-де-жамб ан л’эр. Круг ногой в воздухе. Сейчас девочки нам покажут, — добавила она, заглянув в его растерянное лицо.
Три «девочки» вышли на середину зала и показали рон-де-жамб ан л’эр.
— Но это только кажется, что все так просто. Можно сделать соте — небольшой подскок с двух ног на две — с рон-де-жамб ан л’эр. Девочки?
Девочки послушно выполнили прыжок, махнув ножкой в воздухе.
— Но у Пушкина не так, — продолжала Великая Балерина. — У Пушкина рон-де-жамб на полу: «Одной ногой касаясь пола…» А уж дальше начинается совсем непонятное. «И вдруг прыжок, и вдруг летит…» Куда летит? Вверх? Вбок? «Летит, как пух от уст Эола». Значит, высокий и длинный прыжок. Но его невозможно сделать сразу после рон-де-жамб ан л’эр. Нужны какие-то промежуточные движения, нужен препарасьон note 17, нужен разбег.
— Ну, Пушкин не мог фиксировать все промежуточные движения, — осторожно возразил Николай. — Думаю, он и слов-то таких не знал. Но он создал в стихах образ романтического танца. Главное, передать прихотливую смену темпов. То «медленно кружит», то «вдруг прыжок». А дальше? «То стан совьет, то разовьет». Как вы это понимаете?
— Вот это как раз просто, — откликнулась Великая Балерина. — Это один из видов пор-де-бра. Мы только что это репетировали. Девочки, покажите.
Девочки показали, но преподавательнице опять не понравилось.
— Ты что, не видишь? Смялся локоть, — сказала она одной из учениц. — В зеркало смотри!
Та виновато потупилась.
Потеряв терпение, Великая Балерина сама вышла на середину зала, кивнула таперше, округлила руки над головой, низко наклонилась боком, словно зачерпывая воздух этими округленными руками, и снова выпрямилась.
Николай невольно и шумно ахнул. Она не просто наклонилась и выпрямилась, ему показалось, что она кончиками пальцев, трепетно, затаив дыхание, снимает тончайший покров с какой-то хрупкой драгоценности. Нет, даже не с драгоценности, с реликвии. С какого-то… «цветочка аленького», от которого жизнь зависит.
Ничего этого не было. Просто маленькая грузная старушка в тяжелом шевиотовом костюме и в ботинках на высоком, но толстом каблуке стояла посреди репетиционного зала, и зеркала отражали ее коренастую фигуру. Но она переживала то, что делала, она видела это нечто, от которого жизнь зависит, и Николай видел вместе с ней. Она заставила его увидеть. Ее корпус уже распрямился, а голова на длинной шее еще плавно «допевала» движение, взгляд был устремлен на «цветочек аленький», словно она хотела убедиться, что не повредила его, снимая покров.
Только теперь он заметил, какие тонкие у нее запястья, какие фантастически длинные пальцы. Николай от души зааплодировал, и ученицы подхватили. Великая Балерина, вновь ставшая маленькой грузной старушкой, насмешливо поклонилась и вернулась на свое место у стены.
Они договорились, что она поставит ему вариацию Истоминой, которая, кстати, тоже не была бестелесной, судя по сохранившимся портретам. Николай придумал мизансцену: ряды ширм, повернутых торцом друг к другу, образуют две стороны подковообразного зала. На торец каждой ширмы надевается вызолоченная накладка из легкого пластика, изображающая лепнину лож императорского театра. А в глубине сцены — сцена, и на ней танцует Истомина. «Блистательна, полувоздушна…»
Увы, когда все было уже готово, от замысла пришлось отказаться. Он оказался слишком громоздким и заметно утяжелял действие, а Николаю хотелось, чтобы спектакль развивался в ритме пушкинской речи. К тому же он не мог зависеть от исполнительницы: сегодня она есть, завтра нет. Ряды ширм, образующих подковообразный зал, Николай сохранил, но на сцене этого театра в театре вертелись только пушкинские «амуры, черти, змеи».
Когда Николай, обмирая от стыда, пришел сказать, что вариации не будет, Великая Балерина поняла его и сразу простила. Она беспечно рассмеялась и царственным взмахом руки отмела все его извинения.
— Это же ваш спектакль. Делайте, что считаете нужным. Главное, чтобы это работало на ваш замысел. А мне уже поздно обижаться, — добавила она с улыбкой. — Я все всем прощаю.
Этот разговор с Великой Балериной потом еще долго не шел у него из головы. Вот если бы Вера проявила такое великодушие! Неужели для этого нужно дожить до девяноста? Николай чувствовал, что начинает всерьез злиться на Веру. Почему она так упорно его отвергает? Сколько это будет продолжаться?
Ты скажи, скажи мне, вишня… —
снова всплыла у него в уме назойливая фраза из песни. Николай тряхнул головой, отгоняя ее, как муху.
Он заикнулся было, что должен хотя бы заплатить за работу, но Великая Балерина и от этого отказалась.
— Не беспокойтесь, танец не пропадет.
«Вариацию Истоминой» она подарила своей любимой ученице на выпускной вечер. Получился эффектный и стильный концертный номер. После выпускного вечера он зажил своей жизнью. Многие удивлялись: как это до сих пор никому в голову не приходило перевести слова Пушкина на язык танца? А Николай, добиваясь от актеров образного движения, обязательно приводил в пример Великую Балерину, поднимавшую волшебный покров с невидимой реликвии.
Он все-таки сумел привлечь ее к сотрудничеству и расплатиться с ней хотя бы деньгами. И не только деньгами: ее имя было указано в афише. Встреча с Великой Балериной вдохновила его на постановку одного из ключевых моментов спектакля — сна Татьяны, решенного во фрейдистском духе. Медведь, высвеченный лунным контуром, вовлекал Татьяну в некий мистический танец наподобие контрданса. Николай попросил ее поставить этот танец, и Великая Балерина, хранившая в памяти забытые па, показала актерам движения. Символику уловили не все, но сцена вышла впечатляющая.
Столь же символичны были и чудовища в избушке, поданные в специальной подсветке контражуром. Этот момент оказался таким эффектным, что после него спектакль неизменно прерывался аплодисментами.
Вообще это были три часа непрерывного волшебства.
Николай все лето работал как одержимый и к октябрю представил премьеру под названием «Заветный вензель».
Спектакль получился стильный, элегантный и динамичный, как он и хотел. С самого начала автор — главное действующее лицо — закручивал некую интеллектуальную карусель. Он свободно входил во все мизансцены, задавал реплики персонажам, они перехватывали у него текст, начинали жить собственной жизнью, но он снова вмешивался, мизансцены сменяли друг друга, герои скакали на лошадях, танцевали на балах, стрелялись, создавая впечатление непрерывного калейдоскопического действа.
