Волшебные ширмы превращались то в театральный зал, то в решетку Летнего сада, то в «куртины, кровли и забор» деревенской усадьбы во второй картине. Часто они при этом обретали внесюжетный символический смысл, не связанный с декорациями.
В первом акте Онегин лихо лавировал между ширмами, которые непринужденно таскали за собой сами актеры. Но когда зазвучали строчки «Нет, рано чувства в нем остыли», две ширмы, сцепленные друг с другом рамами посреди сцены, превратились в ступальное колесо. Онегин и Автор с трудом вращали эту конструкцию с разных концов, договаривая строчки, разбитые на реплики.
Сцена гибели Ленского, кошмаром преследующая Онегина, повторялась многократно:
И слышит голос: что ж? Убит.
Ни одной ноты из оперы Чайковского, Ленский погибал под космическую музыку «Пинк Флойд». Но была дана и реалистичная версия его жизни:
А может быть и то: поэтаОбыкновенный ждал удел…
Финальная часть тоже была решена неожиданно и интересно. Заговорила Муза, которую Автор привел на петербургский бал. Когда толпа принялась гадать, чего ждать от Онегина по возвращении в столицу после многолетних скитаний:
Чем ныне явится? Мельмотом,Космополитом, патриотом,Гарольдом, квакером, ханжой,Иль маской щегольнет иной?
Именно Муза, она же Татьяна, «барышня уездная», ставшая дамой, вступилась за героя:
Зачем же так неблагосклонноВы отзываетесь о нем?
Николай позволил себе маленькую вольность: передал часть реплик «светской черни», создал диалог. Онегин, гордый и непонятый, проходил сквозь толпу «нескладных умников, лукавых простаков, старух зловещих, стариков, дряхлеющих над вымыслами, вздором», словно посылая привет другому современнику, такому же гордому и непонятому, — Чацкому.
В финале Онегин уже не лавировал с цирковой ловкостью между ширмами. Они сомкнулись шеренгами и теснили его, буквально выталкивали со сцены. Он стал чужим. Лишним.
Несмотря на обилие сценических эффектов, несмотря на всю эту чисто театральную магию, Николаю удалось добиться главного: в спектакле господствовало пушкинское слово — свободное, непринужденное, естественное, как дыхание.
Сценарий, как он и говорил Вере, ему помогала писать мама. Он настоял, чтобы имя Натальи Львовны Стефанович было указано в программе, хотя она долго отказывалась и согласилась наконец, чтобы ее упомянули только в качестве консультанта.
Жанр Николай сам для себя определил как «интеллектуальную феерию» и потом страшно удивился, прочитав эти слова в заголовке одной театральной рецензии. Он ни с кем ими не делился, даже с мамой.
Зритель повалил валом. Все удивлялись: как этот избитый и банальный, всем со школы надоевший «Евгений Онегин» с его «лишними людьми» и «типичными представителями» вдруг оказался таким захватывающим зрелищем?
ГЛАВА 21
А режиссеру было не до славы. Помня о своих ошибках, Николай послал Вере пригласительный билет на два лица на первый же премьерный показ, и она опять пришла с тем же мальчиком лет десяти. Это ее сын! — догадался Николай. Вторая догадка была — это… его сын! Мальчик был даже похож на него самого в детстве: Николай хорошо помнил бережно хранимые мамой альбомы со старыми фотографиями.
Вера опять ускользнула от него после спектакля, пока он вместе с актерами выходил на аплодисменты, но на следующий день она позвонила, чтобы его поздравить, и Николай, не слушая лестных для себя слов, нетерпеливо спросил:
— Что за мальчик был с тобой?
— Это мой сын, — спокойно ответила Вера.
— Наш сын?
— Нет, — повторила она с нажимом, — это мой сын.
— Вера, нам надо поговорить.
— Тут не о чем говорить, — сказала она и повесила трубку.
Николай дождался выходного дня и поехал к ней домой. В свое время Владик добыл ему все ее данные, включая домашний адрес. Вера жила в доме с охраняемой территорией на Ленинградском проспекте. Добротный кирпичный дом был выстроен, как неприступная крепость с бастионами. К шумному проспекту он развернулся административным корпусом, но в глубине имелась и жилая пристройка, связанная с фасадной частью пуповиной крытого перехода.
Николаю даже пришло в голову, что этот дом немного похож на саму Веру. Если бы ему нужно было определить ее одним словом, он выбрал бы слово «неприступная». А ведь он помнил ее робкой, стеснительной девочкой, она ловила, раскрыв рот, каждое его слово, смеялась его шуткам, верила ему… Как все это вернуть?
Когда он попытался проникнуть внутрь, охрана его, разумеется, не пропустила, но связала с Верой по внутреннему телефону.
— Нам нужно поговорить о сыне, — твердо заявил Николай. — Позволь мне войти.
— Давай лучше я к тебе спущусь, — ответила Вера после долгого молчания. — Сегодня прекрасный день. Тут по соседству парк.
Выбора у него не было.
Вера спустилась через несколько минут в брючках и тонком свитере, поверх которогонакинула незастегнутый жакет.
— Ну, что ты хотел мне сказать? — спросила она, когда они вошли в парк.
День и впрямь выдался прекрасный. Маленький парк, от которого строительство небоскреба «Триумф-Палас» и другие затеи городского начальства отъели уже больше половины территории, стоял весь в золоте осенней листвы, октябрьское небо сияло ослепительной синевой, в прозрачном воздухе ощущалась тютчевская хрустальная хрупкость, а нежаркое солнце приятно пригревало кожу. Николай всей этой красоты не замечал.
— Вера, это же мой сын, — повторил он. — Как ты могла от меня скрыть?
— Ничего я не скрывала. Я же ходила с ним на твои спектакли! Ты нас видел! И я тоже могла бы в свое время спросить, «как ты мог», но мне не хотелось унижаться. Ты же тогда нянчил виртуального ребенка Лоры.
— Ты не дала мне ничего объяснить, исчезла из дому и улетела в Москву. Мы так и не повидались… Если бы я знал, что ты ждешь ребенка…
— Тогда что? Ты выбрал бы меня, а не ее? Я подумала, что ты свой выбор уже сделал.
— И теперь ты мне мстишь? Я же нашел тебя в институте! Почему ты ничего не сказала? К тому времени я уже порвал с Лорой. Я тебе так и сказал. А ты промолчала.
Вера и теперь надолго замолчала.
— Было уже поздно, — ответила она наконец. — Я уже устроила свою жизнь без тебя. Ты ведь хотел, чтобы мы помирились. Я считала, что это невозможно. До сих пор считаю! — бросила она с вызовом, вскинув на него гневный взгляд прекрасных серых глаз.
