— Зачем? — изумился Намора Безобразный, помещая в пасть половину туши мынамыхряка. — В чем смысл? Двадцать два здоровенных демона носятся как придурки по полю за одним мячом, как если бы они не могли ни купить его, ни сделать сами, ни наколдовать, ни добыть иным из ста семидесяти примитивных способов.
В двух случаях нет смысла злиться: когда еще можно что-то исправить и когда уже нельзя ничего исправить.
Герцог вздохнул, как человек, которому внезапно захотелось добровольно взойти на эшафот.
— Поговорим лучше о косматосе, — сказал он.
— Косматос, — взревел Такангор, вдохновленный этим щедрым предложением, — крайне симпатичный, в целом, дружелюбный зверек. В свободное от кромсания, хватания и дробления время он может охранять территорию, потроша и расковыривая незваных посетителей. — Он немного подумал, чем еще порадовать слушателей, и добавил, — Таксидермисты будут очень довольны.
* * *
Лорду Саразину приснился, несомненно, вещий, но очень странный сон. Странным в нем было все, начиная с того, что командор Рыцарей Тотиса совершенно не помнил, как и когда ложился спать. Логика — а этот лорд был большим поклонником логики — подсказывала, что если последние его воспоминания относились к ночному времени (вокруг стояла тьма непроглядная, луна цвета старого сыра пряталась за тучами, моросил мелкий дождик), а сейчас вовсю сияет солнце, тепло, а на небе ни облачка, то время суток изменилось, и из его жизни куда-то подевались не меньше восьми часов. Естественно, он желал бы знать, куда именно. Кроме того, доблестный командор обнаружил себя в собственной скромной гостиной, за обильно накрытым столом, доедающим нелюбимую, но крайне полезную кашу из перетертых зерен пшеницы. Он, а вернее его тело, успело сменить наряд и облачиться в синюю безрукавку, шитую золотом, и облегающие кожаные штаны — а лорд Саразин не жаловал эти вещи и не расставался с ними лишь потому, что их подарила младшая сестра, которую он не желал огорчать даже тогда, когда она об этом не знала. Что побудило беспамятное тело выбрать их из гардероба, оставалось тайной за семью печатями. Лорд поспешил объяснить это происшествие неизменной в любом состоянии привязанностью к сестре, на том и успокоился.
Но главным, конечно, оставался сам сон, который он успел увидеть в этом потерянном промежутке — в спальне ли или минуту назад за столом, в состоянии ли сна или грезя наяву, Саразин сказать не мог.
Ему привиделись двое воинов — он принял их за короля Мориона Провидца и первого великого командора Рыцарей Тотиса Кадогана Благочестивого. Выглядели они, правда, несколько странно: оба в черных доспехах незнакомого вида, а за ними ползли неправдоподобно светлые, почти белые тени, которые вели себя совершенно независимо от тех, кто их отбрасывал. Постепенно силуэты теней заполнились кроваво-красным, и тогда тот, кого лорд Саразин полагал королем Морионом, величественно поднял руку с зажатым в ней черным клинком и указал на Тиронгу. Клинок вспыхнул ярким синим огнем. Как и во всяком уважающем себя сне, не возникало никаких сомнений в именах и толкованиях. Лорд Саразин наверняка знал, что меч короля направлен в сторону соседнего государства и не колебался, обещая исполнить его священную волю. Спросил бы кто после внезапного пробуждения, отчего именно Морион, откуда уверенность, что речь идет о Тиронге, а не, скажем, об Аздаке, Жаниваше или Таркее, он бы разгневался, ибо не знал ответа, но упорствовал в своих убеждениях. Ему так понравилась идея, что легендарные основатели ордена поддержали и одобрили его планы в отношении Тиронги в целом и Кассарии в частности, что даже неловкая ситуация с необъяснимо утраченными часами его собственной жизни не вызвала тревоги, хотя тихий голос где-то на периферии сознания доказывал, что вот вопрос вопросов, с которого и нужно начать день.
Следует отдать ему должное: хотя лорд Саразин был одержим идеей прославиться в веках и вписать свое имя в историю, он мало походил на безумца. Напротив, отличался трезвым рассудком, расчетливостью, проницательностью и дальновидностью. Люди, знавшие его, говорили, что нелегко представить себе великого командора потерявшим голову и утратившим связь с реальностью. Он не тешил себя иллюзиями даже тогда, когда ему этого страстно хотелось. Украшением Международной Ассоциации Зверопусов он бы не стал, но определенный потенциал у него имелся. И, в конце концов, он бы прислушался к здравому смыслу и принялся выяснять у слуг и рыцарей, чем занимался все эти часы, когда не помнил себя. Однако благим намерениям чаще всего мешает не злокозненное противодействие, а случай.
В каждом большом деле всегда приходится какую-то часть
оставить на долю случая
Наполеон Бонапарт
Лорд Саразин с неприязнью оглядел свой наряд и собрался было отправиться в спальню, чтобы переодеться, но тут один из младших рыцарей доложил о прибытии его величества короля Тифантии Ройгенона Двенадцатого.
Король не заставил себя ждать и вошел в столовую быстрым шагом озабоченного человека. То был высокий, сутулый, очень худой, лысый, круглоголовый большеглазый мужчина. Если вам когда-нибудь доводилось видеть взволнованного богомола, считайте, что вы видели и тифантийского государя.
О том, что его что-то тревожит, говорила и манера посещения: никакой помпы, никаких приличествующих случаю церемоний. Монарх не в первый раз навещал Орден Рыцарей Тотиса как вельможное, но частное лицо, и все же подобные случаи можно было сосчитать по пальцам одной руки. Лорд Саразин поднялся из-за стола, начисто забыв обо всех своих намерениях.
— Итак, — сказал Ройгенон после приветствий и поклонов, без которых, если верить этикету, небо рухнет на землю, — зачем вы меня так срочно вызвали? Жена подозревает неладное. Еле успокоил, и сразу к вам. В наших планах что-то изменилось? Что-то произошло? Вам стали известны какие-то угрожающие детали?
Он сыпал вопросами с такой частотой, что лорд Саразин не смог бы вставить и слова, если бы даже захотел. Но он не хотел. Он тоже тщетно искал ответы. На секунду он отвлекся на сообщение о жене, но затем жену отринул. Почти у каждого короля есть жена, почти каждая подозревает неладное и почти каждая не без причины, так что не в королеве дело, проблема в другом. Дали бы ему хоть минуту, чтобы точнее сформулировать мысль, он бы нашел изящное решение. А так, что скажешь — я, ваше величество, не помню, как надевал безрукавку, как скушал полтарелки каши, и как вас вызывал, тоже не помню? Глупо, как-то, несолидно, более того — опасно.
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
