Так, пренебрежительно и цинично, рассуждали чиновники в центральном управлении. Но прифронтовые сослуживцы относились к толстому следователю совсем иначе, с большим уважением. И ценили они его не за дядю — что за дело до военного министерства тому, кто каждый день ходит под смертью? Просто он на самом деле был очень толковый специалист, именно ему непосредственное начальство поручало самые трудные, бесперспективные или неприятные дела.
Новое дело оказалось из их числа. Неприятное. Скользкое. Ошибки в их работе вообще недопустимы, но в этом случае — особенно. Государства разные, государства воюют, но церковь как была единой, так и осталась, и вступать с ней в конфликт крайне нежелательно… Эх, да и не в церкви суть, не в попах с их сладкими песнями! Создателей прогневить страшно — вот главное! Создатели не любят, чтобы обижали их избранных слуг, Создатели карают беспощадно… С другой стороны, окажись монахи ряжеными — это ведь какая удача! Простая полевая полиция обошла саму контрразведку! Задержала разведгруппу из трёх… нет, надо присчитать вон того, что висит — чего ему зря болтаться? — и внести в рапорт… Да, значит, так: силами Выргрского отделения военно-полевой полиции обезврежена разведывательно-диверсионная группа из четырёх членов. Задержанные лица дают показания…
Впрочем, рапорты сочинять пока рановато. Надо сначала их выбить, показания-то… Ах, чёрт, забыл! Нельзя выбивать! Вдруг монахи настоящие?! Очень, очень деликатное дело!
… Минут двадцать он не предпринимал ничего, только покачивался на неудобном казённом стуле, слишком узком для его обширного зада, и внимательно разглядывал новых задержанных.
Они сидели на коленях у стены, почтительно опустив глаза, смирные и безмолвные. Один — средних лет человек. Здоровенный же, чёрт, такого хоть сейчас в гвардейский десант! Двое — «дети болот», очень молоды, но не ровесники. Тот, что помладше — страшненький, убогонький, ударишь раз — и загнётся. Старший… Да, этот другой, этот красавчик, жаль, если и вправду монах… Странно, но почему-то он кажется смутно знакомым… Хотя, все они, мутанты, на одно лицо…
Аф-Мыжиг никуда не торопился, таков был его жизненный принцип. Он медленно раскрыл папку, медленно извлёк из портфеля ручку с золотым пером — не любил писать дешёвыми казёнными, они всегда пачкали пальцы и оставляли неровный, слишком жирный след. Будто бы нехотя приступил к допросу: кто такие, откуда, куда, зачем? Расспрашивал обстоятельно, подетально, старался сбить с толку неожиданными переходами, но ничего нового для себя не почерпнул. Изложенную красивым монахом версию он уже слышал от патрульных. И в показаниях монашек не путался, на провокации не поддавался. (Откуда было знать простому квандорскому следователю, что все его нехитрые полицейские уловки допрашиваемому были знакомы едва ли не с раннего детства, и он с лёгкостью умел их обходить.) Кто другой на места Аф-Мыжига, пожалуй, махнул бы рукой на это безнадёжное дело и перешёл к допросу с пристрастием. Но Аф-Мыжиг решил прежде испытать ещё один способ. Велел привести попа из ближайшего храма Вдовицы: пусть потолкует с единоверцами о сакральном, вдруг да и подловит на чём? Безбожники-арингорадцы веру отринули, и в богословии не сильны. Разведка у них на высоте, резидентов готовят очень тщательно, но есть вещи, которые просто так не заучишь, которые надо понимать сердцем… Так сказал себе следователь Аф-Мыжиг, принимая решение. Но на самом деле, в затаенных глубинах души он не надеялся, что священнику повезёт больше, чем ему самому. Просто ему отчаянно хотелось сложить с себя ответственность — не перед людьми, не перед начальством своим — перед тремя Создателями и их матерью.
Посыльные обернулись так скоро, что он даже удивился. Но только глянул, кого они привели — и отослал обратно. Вежливо, конечно, но настойчиво. Дескать, недоразумение вышло, зря побеспокоили, простите, Создателей ради, за причинённые хлопоты. Он сразу увидел: от этого толку не выйдет. Совсем молоденький оказался попик, светленький, чахленький. Не только не допросит как надо — ещё и покрывать станет, если заметит промашку. Потому что все они, мутанты, жабье племя, друг с другом повязаны, ради своего и на Родину, и на закон наплюют, и кровную родню предадут. Никто ещё не догадывается, а он, Аф-Мыжиг, давно понял: совсем немного лет пройдёт, и не будет Квандор воевать ни с южным Арингорадом, ни с северным Ханаром, ни с островной Эброй. Не станет больше на Церанге государств, и начнётся совсем другая война — людей с нелюдью болотной… Жутко стало самому от таких мыслей! Но тут привели другого попа. Подходящего. Хоть и не «вдовняка», а «трёшника», зато человеческой природы.
Этот сразу уловил, что от него требуется. И допрос построил так грамотно, будто не молитвы в храме распевал всю жизнь, а исключительно шпионов ловил. Поистине, выдающийся профессионал пропал в этом божьем человеке, всем бы нашим контрразведчикам такими быть! Восхищённый Аф-Мыжиг надумал даже, ходатайствовать при случае, через дядю, о введении новой полицейской должности, типа «духовный дознаватель», или что-то в этом роде.
И неважно, что в конечном итоге опять ничего не выяснилось. Допрашивать молчальников было невозможно: не тот сан носил священник, чтобы иметь право снятия обета. Говорить мог только брат Геп. Все положенные его ордену молитвы, тексты и таинства он знал, пусть не в совершенстве, но и не хуже других монахов его чина, скажем прямо, очень скромного. Немногих общих знакомых описывал верно. Петь не мог — ну да это не каждому дано. Судил о божественном примитивно — а чего ещё ждать от молодого фанатика, сына простого звонаря? Арингорадские подорожные документы его были в полном порядке — не жизнь у парня, а сплошное турне по святым местам. Две другие подорожные тоже сомнения не вызывали. Но самое главное, на руках у трёх странников был «Символ Благословения», стопроцентный подлинник — в том священник храма Создателей был готов поклясться на алтаре! Это ли не доказательство правдивости слов и чистоты устремлений пленных?
…И всё-таки что-то удерживало поводыря Мех-Шупира от вынесения оправдательного приговора. То ли вид младшего из монахов ему не нравился, то ли взгляд старшего — странно как-то посматривал: изучающе, без должного смирения. А может, он просто боялся ошибиться, как и Аф-Мыжиг боялся ответственности, только не перед богами, а перед своей страной? Он так и сказал полицейскому, когда тот отозвал его в коридор, побеседовать с глазу на глаз:
— Верю я словам божьих странников, аки своим собственным, сыне. Но кто из нас, смертных, застрахован от ошибок? А потому, полагаю так: пусть Создатели будут им судиями. Ежели сказана была правда, Создатели укрепят избранных своих слуг душевно и телесно, помогут снести любые… гм… испытания. Они же покарают неверных лжецов… — тут он умолк на мгновение, а потом продолжил деловито, оставив высокопарный слог. — Вы только того… начинайте с брата Гепа. Молчальников не троньте, большой это грех — препятствовать обету. Уж если расколется, тогда…
— Но если не расколется, отче? — тихо, доверительно уточнил полицейский. — Ведь похоже, настоящие они — монахи наши! Страшно на божьих людей руку подымать…
— А ты не бойся, сыне, — поводырь покровительственно похлопал его по плечу. — Создатели милостивы, они простят. Ведь не из корысти, не из любви к мучительству — токмо ради правого дела согрешишь. Да и грех тот не велик. Брат Геп мальчик молодой, легко стерпит страдания плоти, они лишь возвысят и очистят его душу. На пользу пойдут… Пренебречь своим долгом, позволить безбожному врагу топтать нашу святую землю — больший грех, поверь мне, сыне.
И «сыне» охотно поверил, ещё раз убедившись, сколь велика святость божьих людей, сколь близки их праведные помыслы чаяниям простых верующих. Поводырь сказал именно то, что ему больше всего хотелось услышать, на душе стало легко и спокойно. Теперь он точно знал, что надо делать. Руки были развязаны.
