Следом за матрасами им принесли еду, вполне сносную. Но цергарду Эйнеру кусок в горло не шёл. Проглотил несколько ложек через силу, для того лишь, чтобы не заподозрили анорексию, и велел больше его ничем не тревожить: «Хочу помереть спокойно». На самом деле, помирать он вовсе не собирался — не с чего было, просто брякнул для красного словца. Но Адъютант Тапри вдруг расплакался горько, совсем по-детски — нервы не выдержали.
— О-ох, мать твою… вдовицу, чьё имя благословенно в мире сущем… — где гарантия, что в камере не налажена прослушка? — Уймись, любезный брат Пупа, не горюй, ибо, хвала Создателям, не помираю я ныне, но отдохнуть прилёг! Ешь себе кашу и молись о здравии моём, скоро оно мне понадобится… хе! — самому смешно стало от этой нелепой тирады.
Но эффект она возымела. Агард понемногу успокоился, перестал хлюпать. И скоро задремал, свернувшись калачиком на своём матрасе. Эйнеру тоже хотелось заснуть, но не получалось, потому что болело… он даже не мог понять, что именно. Всё. Каждая клетка тела, каждый нерв. Это сказывался электрошок. Ужасная штука! Сколько раз испытывал — до сих пор не привык. Невозможно к такому привыкнуть!
Гвейран заметил, что он не спит, склонился заботливо, спросил еле слышным шёпотом:
— Ну, как ты?
— А! — с досадой поморщился цергард, благо, перед пришельцем не было нужды демонстрировать бодрость духа. Помолчал немного, и добавил тоскливо, без особой надежды, — может, к утру пройдёт…
— Обязательно пройдёт, — пообещал пришелец, осторожно устраивая голову лежащего у себя на коленях — как тогда, в яме, в набарском плену. — Не до конца, но легче станет. Ты главное, спи. — Он положил свою широкую ладонь ему на глаза, чтобы не мешал резкий, неприятного сиреневатого оттенка свет от трёх трубчатых ламп, нарочно расположенных таким образом, что негде было обитателям камеры от этого света укрыться. — Спи, мальчик, — повторил он ласково.
И Эйнер Рег-ат послушно заснул. А перед сном успел подумать, что пришельцы наверняка умеют исцелять болезни посредством высшего своего разума. Ведь тогда, в яме, ему было совсем плохо, рука гнила, и он обязательно должен был умереть. Но появился Гвейран — и он остался жив, самой природе вопреки. Значит, и теперь всё будет хорошо. К утру.
Утром полицейский следователь Аф-Мыжиг проснулся с отчаянной мигренью. Слишком долго не мог заснуть накануне, ворочался с боку на бок. Ну, не шли у него из головы три арингорадских монаха, не давали покоя! Всё думал, как с ними поступить, перебирал в уме варианты, просчитывал возможные последствия.
Изобличить пленных в шпионаже не удалось, ни поп не помог, ни допрос с пристрастием, ни прослушка камеры. По всему выходило, что монахи они настоящие. Можно, конечно, удерживать их и дальше. Можно вбить какие угодно показания: и резидентами себя признают, и диверсантами, и самого Чёрта родными племянниками. Да только зачем это нужно? Прославить родной отдел? Отдел-то, может быть, и прославится. И ему самому ленточку на плечо, пожалуй, навесят, в звании повысят… Но как знать? Вот лежит он сейчас на своей койке, ворочается с боку на бок, а они там, в камере, в эту самую минуту проклинают его, как умеют проклинать только божьи слуги… И отправится он, весь из себя такой прославленный, с ленточкой и званием, прямиком в топь — пиявок кормить… Страшно? То-то же… Опасно воевать с неведомым. Лучше держаться подальше…
С другой стороны — а вдруг всё-таки шпионы? Арингорадская разведка и раньше, в имперские времена, считалась одной из лучших на континенте. А уж с тех про, как возглавили её люди (а теперь уже и нелюди!) из дома Анге, стала и вовсе притчей во языцех. Ничего святого для арингорадских шпионов не существует. И боли они не боятся — нарочно их тренируют боль терпеть, и на любую подлость и дикость способны, настоящих божьих людей убьют, глазом не моргнув, чтобы себя за них выдать. И «Символ благословения» достанут, если захотят: ради этого и храм разорят, и музей… А уж зазубрить слова священных текстов — для них сущая безделица. Равно как и подорожную подделать… И ведь не докажешь ничего! Отпустишь шпионов на волю — потом греха не оберёшься! И даже не в том беда, что пострадает обороноспособность отечества. Чёрт бы с ним, с отечеством! Сколько их, арингорадских резидентов, по нему сейчас гуляет, никто не считал, тремя больше, тремя меньше — не велика разница… Хуже, если выйдет-таки на них контрразведка, расколет — это она умеет, куда нам до неё! — и узнает, что побывала троица агентов в Выргрском отделении полевой полиции, да и была отпущена с миром… Вот тогда — конец. Позор, фронт и смерть. И никакой дядя в министерстве не поможет…
«Эх, да что я себе нервы порчу?! — вдруг разозлился Аф-Мыжиг. — Нашёл тоже проблему! Наше дело полицейское, маленькое — дезертиров с мародёрами ловить. А подозреваемыми в шпионаже, диверсантами вражескими пусть контрразведка и занимается сама! На то она и нужна! Мы бдительность проявили: задержали, первичное следствие провели. А выполнять чужую работу — не обязаны! Жаль, конечно, упускать шанс… но лучше разделить с кем-то славу, чем хлебнуть позора в одиночку… Да, завтра же велю отконвоировать монахов в Сусур!»
Принятое решение успокоило разыгравшиеся нервы Аф-Мыжига, и он, наконец, заснул. Но от утренней головной боли это его не избавило. Будто оголённый нерв дёргался, пульсировал в области правой глазницы. В санчасти дали какой-то порошок, жёлтый и горький — еле отплевался, но лучше от него не стало, затошнило только. Вдобавок, накатил липкий страх: а если это уже действует проклятие, отыгрывается мальчишка-монашек за вчерашнюю пытку?
Вот почему завтрак к ним в камеру подали воистину шикарный: желая обелить себя пред ликом Создателей, Аф-Мыжиг угрохал на него весь свой недельный паёк (благо, имел одно полезное знакомство, благодаря которому всегда можно было разжиться дополнительным пропитанием, так что голодная анорексия ему не грозила).
Цергард Эйнер был доволен: щедрость квандорцев могла свидетельствовать лишь об одном: им поверили, и относятся как к настоящими монахам — шпионов потчевать разносолами никто не станет. Он даже поверил на какое-то мгновение, что их могут выпустить. Но к тому моменту, когда вчерашний следователь вызвал их в допросную, и извиняющимся тоном сообщил, что если бы это зависело от него лично, все трое давно были бы на свободе и продолжили своё святое дело, однако, инструкции, к великому его сожалению, предписывают иное, он уже успел расстаться с несбыточными надеждами, поэтому разочарования, в отличие от спутников своих, не испытал. Но перспектива свести личное знакомство с квандорской контрразведкой его совсем не радовала: как и обещал носитель высшего разума, за ночь боль поутихла, но не настолько, чтобы смело встретить новые испытания.
И очередное безумное решение он принял ещё там, в следственном кабинете Воргорского отделения полевой полиции.
От Выргра до Сусура было около пяти часов езды. Примерно тридцать акнаров, как от Крума до Арингорада. Но если Выргр-Воргор ещё недавно принадлежал Федерации, Сусур был исконно квандорским, хотя в истории своей и попадал под власть южного соседа не раз, и не два. И были это далеко не лучшие времена для его жителей. С тех пор местное население ненавидело арингорадцев люто и беспощадно. Даже если они были монахами. А хуже всего — лежал город совсем не в том направлении, что вело к квадранту 16-б… Определённо, нечего им было там делать!
Для транспортировки «почётных» пленных в Сусурский отдел контрразведки была подана трофейная «торонга» — как знак большого уважения. Почему-то люди склонны ценить всё трофейное, даже если своё, доморощенное ничуть не хуже. Арингорадцы при каждом удобном случае вооружаются квандорскими карабинами, в войсках это считается особым шиком. Квандорцы разъезжают на «кваргах» и «торонгах». Хотя любому экономисту известно: Квандор никогда не был лидером в оружейном производстве, и автопром Федерации отстаёт от мировых стандартов со времён военного переворота. Но — капризы моды, что поделаешь!
