Читаем без скачивания Гонимые - Исай Калашников

— До чего же хитроумные люди! — Тэмуджин покачал головой. — Я хорошо сделал, что не поставил свой знак. Мало ли чего они написали! Хо, оставайся служить у меня…

— Я бы остался, но у меня жена, сын…

Родной курень встретил Тэмуджина криками ликования. Шагом двигаясь сквозь орущую толпу, он, кажется, впервые почувствовал себя повелителем своего улуса. Разгром татар, огромное богатство, захваченное в сражении, разом вознесли его над всем людом на недосягаемую высоту. Но эта высота была не твердой скалой, а верхушкой дерева, мотаемого ветрами, стоит разжать руки — и, обламывая сучья, рухнешь вниз, расшибешь голову. В юрте он одарил своих родных. Борте дал колыбель, искусно украшенную серебром и перламутром, с одеяльцем, шитым жемчугом.

— Пусть в ней мирно качаются наши дети. И пусть каждый из них будет богат достоинствами ума и души, как эта колыбель украшениями.

Матери преподнес несколько штук разноцветного шелка. Она, перебирая гладкую, скользкую материю, с печалью сказала:

— Самый яркий шелк не вернет краску поблекшим щекам… Тэмуджин, среди пленных я видела мальчика. Мне стало жаль его…

— Бери, мама, мальчика, бери все, что тебе любо.

— Мне больше ничего не нужно! — Понизила голос:

— Не забудь Хоахчин.

— Она получит самый лучший подарок. Боорчу, зови.

В юрту вошел Хо. Его взгляд быстро побежал по лицам. Хоахчин вскрикнула, кинулась к брату.

Всю ночь в курене горели огни, звенели песни. Но Тэмуджин был в это время далеко от него. Быстрый конь мчал его в урочище Делюн Болдог. Еще по пути в свое кочевье он узнал, что Сача-беки, Тайчу и Бури-Бухэ ушли в нутуги тайчиутов и, словно издеваясь над ним, встали одним куренем на его родине, в урочище Делюн Болдог. Прямо с дороги он отправил туда половину своих воинов. На Сача-беки надо было ударить внезапно, пока он не знает, что Тэмуджин вернулся из похода. Иначе он призовет на помощь Таргутай-Кирилтуха — попробуй тогда одолеть!

Расчет оказался верным. В Делюн Болдоге его не ждали. Нукеры Сача-беки и Бури-Бухэ даже не пытались сопротивляться, побросали оружие, запросили пощады. Все люди, стада, юрты оказались в его руках. Однако нойонам-родичам удалось бежать. Сача-беки и Тайчу ушли недалеко. Их схватили в тот же день. Бури-Бухэ поймать не сумели.

Нукеры, изловившие Сача-беки и Тайчу, побоялись снять с них пояса и шапки, только отобрали оружие. Но даже это оскорбило Сача-беки.

— Как смеют твои рабы прикасаться к нам! — кричал он.

Тэмуджин не захотел с ним говорить. Велел связать братьев по рукам и ногам, бросить в короб повозки для аргала и трогаться в путь. Сам спустился к озеру, где когда-то пугал по утрам уток. Лошадь раздвинула мордой осоку, ткнулась губами в воду. Здесь ничего не изменилось. Так же вольно, просторно стояли сосны, таким же сумрачным, чащобистым был противоположный берег, так же торчал середь воды зеленый малахай островка, даже утка с выводком плавала возле острова. Но он был уже не тот. Детство ушло далеко-далеко, оно стало еле различимым в зыбкой, туманной дали, называемой прошлым, и это не вызывало в его душе ни печали, ни сожаления.

Он понукал коня, на ходу сорвал сосновую шишку, повертел в руке, бросил. В слабый, баюкающий шум сосен врезался скрип и дребезг повозок, раздраженные голоса усталых воинов. Хасар в золоченом шлеме Мэгуджина Сэулту — уж не отобрал ли у Субэдэй-багатура? — покрикивал на воинов и погонщиков волов.

В этот раз курень его встретил немотой удивления. За юртами, в открытой степи, он выстроил в два ряда воинов. Никто не знал, что он собирается делать. Нойоны, друзья, братья стояли за его спиной, тихо переговариваясь. Привели Сача-беки и Тайчу, распоясанных, без шапок, с расплетенными косичками. Одежда измята, в растрепанных волосах застряли крошки аргала. Меж рядами воинов потянулись их нукеры, слуги, пастухи их стад. Тэмуджин взмахом руки рассекал людскую струйку.

— Этих дарю тебе, Джарчи. Этих — тебе, Хулдар.

Сача-беки дернул связанные за спиной руки.

— Прекрати! Мои люди не пленные татары!

— Этих бери ты, дядя Даритай. Получай и ты, Хучар. И ты, Алтан.

Родичи придвинулись к нему. На безбородом лице Даритай-отчигина высыпали росинки пота.

— Не нужны мне люди. Ты дал татарских пленных — и довольно. Я не жадный…

Хучар сопел, как вол, тянущий в гору тяжелую повозку. Алтай смотрел на носки своих гутул и тер щеку, будто унимал зубную боль.

— Не я ли дал вам клятву вознаграждать верность? Не я ли клялся пресекать злонамеренность и измену? Сача-беки и Тайчу, у вас были люди теперь их нет. У вас были юрты и стада — я их забрал себе. У вас осталась жизнь. Ею вы клялись в верности перед лицом вечного синего неба…

— Во-от ты что-о?! Режь, руби! — Сача-беки выгнул грудь, двинулся на него. — На, лей кровь своего рода, и да падет она проклятием на твою рыжую голову!

Нукеры оттолкнули Сача-беки. Тайчу, кажется, только сейчас понял, что ему угрожает, лицо стало белее китайской бумаги, с тоской огляделся по сторонам.

Наступила тишина. Холод страха коснулся сердца Тэмуджина. Ему предстояло переступить незримую черту в самом себе. За ней было неведомое.

Зато он знал, что будет, если не сделает последнего шага, если повернет назад. Его сила утечет, как кумыс из ветхого бурдюка. Преодолевая страх, нетвердым, севшим голосом сказал:

— Твое проклятье не падет на мою голову. Я не пролью и капли родственной крови. — Это звучало оправданием, озлился на себя, крикнул: Но вы должны умереть! И вы умрете! Нукеры, закатайте их в войлок.

Люди ужаснулись его приговору, дрогнули. Он стоял с окаменевшим лицом и мысленно подгонял нукеров — скорей, скорей! Невыносимо медленно они расстилали на траве два больших серых войлока. Долго возились с Сача-беки.

Он бил их ногами, плевался, изрыгал проклятия. Тайчу сам лег на войлок, повернулся лицом к небу. Серые щеки были мокрыми от слез.

Наконец войлоки закатали. Они лежали на земле, подобно двум безобразно толстым обрубкам змей, содрогаясь изнутри. К нему подбежала мать, вцепилась в воротник халата.

— Не надо, сынок! Спаси их!

Он убрал ее руки и на одеревенелых, непослушных ногах пошел к юртам куреня.

А через три дня в сопровождении двух нукеров приехал Бури-Бухэ.

Узнав, какая участь постигла Сача-беки и Тайчу, он вместе с нукерами повернул коней. Их настигли, привели в юрту Тэмуджина, поставили на колени. Один из нукеров был пожилой, но еще крепкий человек, другой — худенький подросток с узкими смелыми глазами.

— Хан Тэмуджин, — сказал пожилой, — Бури-Бухэ был моим господином, и я верно служил ему. Ты меня убьешь, но сохрани жизнь моему сыну Мухали. Он будет служить тебе так же верно и преданно, как я Бури-Бухэ.

— За преданность хотя бы и врагу я не наказываю. Вы можете идти. А что скажешь ты, Бури-Бухэ, предавший меня, своего хана?

— Смилуйся надо мной, хан Тэмуджин! Голодный, с пересохшим горлом бродил я по склонам Бурхан-Халдуна. Ты лишил меня семьи, нукеров, скота что я без всего этого? Я пришел к тебе сам. Покаяться в своей неправоте.

Ты не должен поступить со мной как с Тайчу и Сача-беки.

Обнаженная голова Бури-Бухэ с покатым лбом и маленькими, будто вдавленными в затылочные кости, ушами покачивалась то вниз, то вверх, бугрились могучие, мускулистые плечи, короткопалые руки упирались в войлок. Столько силы — и такое ничтожество!

— Я с тобой поступлю иначе. Ты большой любитель бороться. Мой брат Бэлгутэй — тоже. Хочу узнать, кто из вас сильнее.

Боролись перед юртой. По всем правилам прошли по кругу, размахивая руками. Бури-Бухэ был крупнее, мощнее Бэлгутэя. Но в его движениях не было живости, стремительности. Он и не пробовал нападать, только защищался, но и то вяло, с неохотой. Спокойного Бэлгутэя это вывело из себя. По-бычьи нагнув круглую голову, он кидался на Бури-Бухэ, дергал его за руки, за рукава халата. С треском рвалась ткань. Скоро халат был изорван в клочья, лохмотьями висел на Бури-Бухэ, и от этого его тело казалось еще более могучим. Бэлгутэй поймал за волосы, подставил ногу, Бури-Бухэ упал на живот, уткнулся лицом в траву. Оседлав его, Бэлгутэй поднял голову.

Тэмуджин прищурил глаз, закусив губу. Бэлгутэй все понял. Захватил обеими руками воротник халата Бури-Бухэ, уперся коленом в поясницу, резко изо всех сил рванул. Сухо хрустнул позвонок, Бури-Бухэ приподнялся на локтях, повернул к Тэмуджину искореженное болью лицо. Налитые мукой глаза его стали вдруг большими-большими.

— Эх, ты…

Это был не укор, не упрек, а что-то совсем другое. Тэмуджину показалось, что его ударили ребром ладони по горлу, остановив дыхание.

Подошел к коновязи, сел на чью-то лошадь и помчался в степь. Открытым ртом ловил ветер. За ним поскакали нукеры. Обернулся, яростным взмахом руки заставил вернуться.

Он поднялся на сопку, слез с коня, распустил пояс и снял шапку.

Вечное синее небо, помоги мне, вразуми меня…