— Господин Грауль хочет прогуляться, — сказал Курилову Можура. — Составьте ему компанию.
— Да! — кивнул гарпунер. — Маленький моцион. Курилов и Грауль вышли на берег. Гарпунер был на голову ниже русского моряка. Он твердо ставил ноги на скрипевшую под его башмаками гальку. С берега круто поднималась лестница к дороге, ведущей в поселок рыбокомбината, раскинувшийся на склоне подступившей к морю сопки. Грауль направился к лестнице:
— Много гуляйт, много есть беседа! Поднявшись на первую площадку, Грауль остановился и, перекинув со спины коричневый футляр, достал завернутый в замшу фотоаппарат:
— Я есть колоссаль любит снимать! Ошень колоссаль коллекций.
Немец сфотографировал флотилию, затем аккуратно уложил аппарат в футляр и направился дальше. Лестница с четырьмя сотнями ступенек не утомила его. Он шагал размеренно, как хорошо натренированный спортсмен. Окончив подъем, Отто собрался еще раз сфотографировать флотилию, но Леонтий остановил его:
— Зачем однообразные снимки?
Гарпунер попросил повторить вопрос и, поняв его, с трудом объяснил, что второй снимок не помешает, что здесь точка лучше, что он фотограф-любитель. Скучно в море, вот он и снимает все места, где приходится бывать. У него уже целая коллекция. На старости лет эти фотографии будет показывать внукам. Грауль засмеялся, потом продолжал:
— Необходима тренировк... Бошкарь, гарпунер и капитан должны ошень хорошо панимайт друг друг. От этого будет успех промысла. Завтра много говорит по- русски.
Они долго лазали по сопкам. Леонтий давал себя снимать много раз, но, как бывший пограничник, фоном неизменно выбирал безобидный кустик или скалу. Чрезмерное увлечение Грауля фотографированием заставило его насторожиться. Наконец Грауль убрал свою лейку. С моря надвигалась серая стена тумана, закрывая воду и небо.
— Погода портится, надо скорее на судно, — сказал Леонтий.
Пока они добрались до берега, все вокруг затянулось моросящим туманом. Стало сумрачно.
На следующий день флотилия снялась с якоря и, покинув бухту Птичью, продолжала путь. Выйдя из пролива Лаперуза, она двигалась вдоль Курильских островов. Погода улучшалась. Свободные от вахты члены команды «Шторма» сидели около трубы — грелись на солнце и покуривали. Вышел Грауль. Поболтав несколько минут с матросами, он разыскал Курилова:
— Будем говорийт о деле.
Они отошли на бак, и гарпунер, прибегая к мимике и жестикуляции, стал объяснять Курилову, как следует наблюдать за морем, как сообщать о замеченных китах. Потом он ловко, с поразительной для его полноты легкостью забрался на фок-мачту в «воронье гнездо» и прокричал:
— Слева по носу кит!
Но тут же Грауль вдруг умолк и вскинул бинокль. Затем спустился вниз и указал Леонтию на фок-мачту:
— Туда... быстро... кит.
Лицо гарпунера оживилось, глаза заблестели. Взбежав на мостик, Грауль коротко бросил вахтенному:
— Полный ход! Я буду стреляйт!
Только опытный глаз мог заметить вдали низкие пушистые фонтаны, больше похожие на застывшие клубки пара. Гарпунер весь преобразился, охваченный охотничьим азартом, и торопил изменить курс судна.
Нa мостик вышел Можура. Грауль требовательно сказал:
Надо идти! Кит!
Сейчас узнаю, будем ли мы здесь охотиться, — спокойно сказал Можура.
Он пристально следил за другими китобойцами. Те шли, не меняя курса.
Можура скрылся в радиорубке, а Грауль по трапу, соединяющему мостик с гарпунной площадкой, подбежал к пушке и стал снимать с нее чехол. Ему никто не помогал. Грауль приказал Сливе:
— Гарпун!
— Обождем команды капитана, — сказал боцман. Гарпунер стоял, нетерпеливо похлопывая ладонью по чехлу пушки. Лицо его стало серьезным. Он крикнул Курилову:
— Ви видит фонтаны?
Леонтий долго шарил взглядом по воде, прежде чем ему удалось увидеть фонтаны. Они были низкие и то исчезали, то возникали. Курилов взглянул на часы. Киты выпускали фонтаны через каждые десять—пятнадцать секунд. На всех судах моряки высыпали на палубу, облепили фальшборты.
Стадо кашалотов приближалось к флотилии, идя ей наперерез. Животные походили на огромные черные бревна. Некоторые из них начинали горбиться, затем, выбросив из воды широколопастный, похожий на гигантскую бабочку хвост, медленно и почти отвесно погружались в воду. На том месте, где они скрывались, появлялись водовороты. Кто-то из матросов крикнул:
— Смотрите, киты блины пекут.
С «Приморья» передали радиограмму Северова, предупреждающую, чтобы китобойцы не начинали охоту: флотилия шла в территориальных водах Японии. Слева по борту темнели Курильские острова. Выстрел из гарпунной пушки мог вызвать претензии со стороны японцев и явиться причиной многих неприятностей.
Матросы переговаривались:
— Название островов русское, а хозяева — японцы.
— Острова наши же были, русские открыли. Китобои долго и задумчиво смотрели на острые вер шины Курильских островов.
Стадо кашалотов осталось позади и скоро исчезло из виду. Моряки были разочарованы, что охота не состоялась. Леонтий еще долго сидел в бочке, но больше ничего не было видно. Грауль ушел в каюту, сильно хлопнув
дверью.
- Рассердился гарпунер, — сказал Курилов капитану.
Леонтий разделял настроение Грауля.
3
Олаф Нильсен был счастлив. О, как бы он хотел сейчас повидать своих друзей из Бергена и посмеяться над ними! Когда Олаф получил приглашение в советское консульство, он удивился: зачем понадобился большевикам он, простой китобой?
Олафу очень хотелось взглянуть на настоящих большевиков, и он пошел. Консул оказался вполне европейским человеком и очень вежливо с ним разговаривал, потом пригласил его выпить чашку кофе с ликером. После всего этого Нильсен согласился поехать на три года в Россию, на русскую китобойную флотилию, помощником гарпунера, потому что без помощника Харсен не хотел заключать договор. Консул обещал ему вполне приличную оплату.
Когда флотилия прибыла на Дальний Восток, старый Харсен почему-то ушел с китобойца перед самым началом промысла. Олаф тогда обеспокоился: поскольку нет гарпунера — не будет и охоты и русские отошлют его обратно в Норвегию. А все флотилии уже ушли за китами, и ему придется весь сезон болтаться безработным.
Но недаром в старом Бергене, в кабачке «Голубой кит», где Олаф перед своим отъездом в Россию распил бутылку рому с безработными китобоями, ему говорили, что большевики — странные люди и от них можно ожидать всего самого невероятного. Сущая правда. Теперь Нильсен это знает. Когда Харсен уехал, Олафа вызвал капитан. В каюте сидели и большевистский комиссар Степанов и капитан-директор флотилии. Хотя Олаф и не из трусливого десятка, но все-таки ему было немного не по себе. «Наверное, будут спрашивать о Харсене», — подумал он.
