— Да, придётся.
— Моё-то всё в один мешок влезет. Сапоги, куртка — на мне, а остальное… Да, а ковёр?
— Ну, что ты, ковёр, конечно, возьмём.
— А если в него всю одежду увязать? Он же мягкий.
— Это ты хорошо придумал, — одобрила Женя. — Значит, что получается?
— Два мешка, узел с одеждой и…
— И всё, Эркин. У тебя не сто рук. И спина всего одна.
— Зато широкая и сильная, — рассмеялся Эркин.
Засмеялась и Женя.
— В один мешок моё всё уместится, — продолжал Эркин. — В другой, он побольше, туда если без ковра…
— Туда остальное бельё, посуда, мелочи всякие, продукты на дорогу. Или нет. Вот посуду, продукты, мелочи и всё, что в дороге нужно, в маленький мешок. А в большой всё бельё, а в ковёр верхнее. Деньги и документы…
— У тебя в сумочке.
— Хорошо. Но часть денег у тебя, чтобы не держать в одном месте.
— А моё? — вмешалась в разговор Алиса.
— В ковёр, — сразу ответила Женя.
— Да?! — возмутилась Алиса. — У тебя мешок, у Эрика мешок, а у меня ничего?! Так нечестно!
— Будет и тебе мешок, — засмеялась Женя. — Сделаю я тебе рюкзачок.
— Ага, — удовлетворилась обещанием Алиса.
Женя разлила по чашкам чай, положила Алисе сахар.
— Аккуратно мешай, — и посмотрела на Эркина. — Как сегодня у тебя?
— Всё так же, — Эркин взмахом головы отбросил со лба прядь. — Работы мало, вместо платы еда и сигареты. Правда, кормят хорошо, а с деньгами, — Эркин помрачнел, — с деньгами совсем туго.
— Ничего, — Женя подвинула поближе к нему баночку с джемом. — До отъезда у нас денег хватит.
— Деньги на дорогу нужны, — Эркин старательно не замечал джема. — В дороге тоже… есть надо, да и… мало ли за что платить придётся.
— Ничего, — повторила Женя. — Не переживай. И, пожалуйста, не задирайся.
Эркин только вздохнул в ответ. Но если так и дальше пойдёт, то никаких запасов не хватит, и жить придётся только на деньги Жени… Скорей бы уехать.
Алиса допила чай, и Женя взглядом отправила её спать. Алиса вздохнула, но подчинилась. Эркин встал, собрал и унёс посуду на кухню, оставив только две их чашки. Сидя за столом, Женя слышала, как он укладывает посуду в тазик и заливает водой, звякнул дверцей топки, видно, огонь подправлял. В комнату вернулась Алиса. Женя помогла ей переодеться и уложила. Укутала одеяльцем, поцеловала в щёчку.
— Спи, зайчик.
— Ага-а, — сонным вздохом согласилась Алиса.
— Женя, — Эркин внёс подогретый чайник и сел на своё место.
— Что?
Женя ещё раз поцеловала Алису и вернулась к столу.
— Почему ты её не по имени зовёшь?
Женя не сразу поняла.
— Кого? А, Алиску? — и улыбнулась. — Это ласково так. Меня папа звал Пуговкой. И Трещоткой. А тебя… — и осеклась.
Но Эркин улыбнулся.
— По-всякому. Чаще просто Индейцем.
— А Эркином кто тебя назвал?
— Я сам, — Эркин говорил спокойно, улыбаясь. — Понимаешь, рабу имя не положено. Хозяин даёт кличку. Ну, и сами друг друга называли тоже… кличками. Что у меня имя есть, никто не знал. Я тебе первой сказал. Тогда. А второй раз уже после освобождения. Когда справку получал.
Женя кивнула.
— Я читала когда-то, что индейские имена обязательно со значением. И вот летом у нас тут была комиссия, ну, по переселению индейцев, — Эркин понимающе кивнул. — И там было двое индейцев. Офицеры. Так вот, одного звали Большое Крыло, а другого — Неистовая Рысь. Правда, красиво?
— Д-да, — неуверенно ответил Эркин.
— А твоё имя что означает?
Женя смотрела на него так бесхитростно, так доверчиво… Он может выдумать что угодно, и она поверит. Но… он обещал, что тайн не будет, так что надо сказать правду.
— Я не знаю, — тихо сказал Эркин. — Я… я просто услышал…
…Все учебные питомники одинаковы. Сколько их было на его памяти. И зачем-то снова перевозят. Но он уже знал, что задумываться над причудами белых себе дороже. Чем меньше думаешь, тем легче. И распределители все одинаковые. И вот он опять стоит, заложив руки за спину и опустив голову, а надзиратели спорят над ним.
— Ну, куда его, спальника недоделанного?
— К мелюзге — он их испортит, а к большим, так его размажут.
— Так недоделанный же ещё, может, и обойдётся.
— Ага, а вычет ты за меня платить будешь?…
…— Понимаешь, Женя, мне лет двенадцать или чуть больше было, и вот в распределителе…
— Где?
Он осёкся. Женя не знает?! Да, конечно же, да! Откуда ей это знать?
— Ну, перед торгами нас там держали. Ну вот, и меня отправили в коридор к отработочным. К индейцам, — Эркин усмехнулся, — в отдельную камеру…
…— С ума сошёл?
— Порядок. В отдельную закроем. Там в конце как раз.
— Я в этом не участвую.
— Я и один справлюсь. Слышишь, черномазые расшумелись. Давай, успокой.
— Ну, смотри.
Надзиратель ткнул его дубинкой, направляя в коридор к отработочным. Замирая от ужаса, он прошёл между решётками, из-за которых на него молча смотрели индейцы. Обритые наголо, в лохмотьях. Но вот и маленькая полутёмная камера в конце. Лязгает решётка, толчок дубинки между лопатка, шаг через порог, лязг за спиной, он оглядывается и переводит дыхание. Один? Неужели один?! И тут же вздрагивает, увидев, что тёмная масса в дальнем углу шевелится. Прижавшись спиной к решётке, он следит, как в углу медленно встаёт на ноги человек, выпрямляется, а на полу… Сколько их? Двое? Трое? Взрослые, не отбиться. Рабов отработочные забивали, а ещё поймут, что он спальник, то… то конец, не отбиться. Запах грязного тела и крови накатывает на него удушливой волной, он ещё теснее вжимается в решётку. Негромкий гортанный шёпот. Он не понимает слов и молча следит за надвигающимся на него высоким костлявым индейцем в лохмотьях. Штаны и рубашка не рабские, белые обноски, что ли…
…— Я вот сейчас вспоминаю, — улыбнулся Эркин, — и думаю, это джинсы были. И ковбойка. Я до этого никогда ковбоев не видел…
…— Парень… не бойся… — улавливает он в потоке гортанных звуков знакомые слова.
Ладно-ладно, не бойся, подойди, сядь рядом, ложись поспи, а потом… знаем, и слышали, и видели. Второй раз на это не поймаете. Тёмная рука тянется к нему, к голове. Ухватят за волосы — точно не отбиться. Резким ударом ребром ладони по чужому запястью так, чтобы не перехватили он отбрасывает чужую руку и застывает, готовясь к новой схватке. Но индеец не нападает. Стоит, растирая ушибленное запястье, и смотрит на него. Странно смотрит. Будто и не отработочный. А кто тогда? Что-то не то, не так. Но если опять полезет, придётся драться. Нет, отошёл к лежащему у стены и сел рядом с тем, жестом приглашает подойти. Ну нет, такие дураки давно в Овраге. Он осторожно, скользя спиной по решётке, опускается на корточки и садится, подтянув колени к подбородку, сворачивается тугим клубком, чтобы в любой момент развернуться для удара или отпрянуть. Оба индейца смотрят на него, негромко переговариваются. Он слышит часто повторяющееся слово "эркин" и догадывается, что это его они так называют. И похоже… по тону, по их взглядам, что это не ругательство. Он не знает, как это назвать, но чувствует: нет обиды в этом слове…
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
