Читаем без скачивания Долгое дело - Станислав Родионов

– Нет, Сергей Георгиевич, не слабее. Преступник кажется сильным, пока совершает преступление. Но в конце концов побеждает закон. Калязина все-таки задержана...

– Она не признается, – мрачно сообщил Рябинин.

– Ни в чем?

– Ни в чем. И в этом я виноват.

– Почему?

– Выложил ей все плохое о ее жизни. Надо бы выложить все хорошее.

– А есть в ее жизни хорошее-то?

– В каждой есть.

– Она, по-моему, и на женщину непохожа, – усмехнулся прокурор.

И промелькнуло, исчезая...

...Мужчина должен узнаваться по мужественности, женщина – по женственности...

Лицо Беспалова, крепкое лицо человека, имевшего дело с металлом, физическим напряжением и непогодами, хорошо отражало работу мысли – Рябинин всегда эту мысль видел, которая как бы просвечивала. В первый год работы он считал, что подобное явление мысли на лице происходит от нетренированности интеллекта. Но позже он понял: Юрий Артемьевич и верно не включал мозг на полную мощь по пустякам, решая текущие и бегущие вопросы вроде бы и не умом, оберегая его для умных дел.

– Ну и пусть не признается, – наконец сказал он.

– Как же так?..

– Следователям часто не признаются.

– Нет, редко.

– Сомневаюсь.

– Следователю признаются чаще, чем кому-либо. Не из-за страха. Тут срабатывает моральная готовность, общепринятый стереотип. У врача надо раздеваться, на комедии надо смеяться, следователю надо признаваться...

– Закон не требует обязательного признания.

– Не требует, но ведь если признается, то и раскается.

– Сергей Георгиевич...

Беспалов уперся в стол неподъемным взглядом, и этот взгляд, казалось, заслонил и его слова. Рябинин редко видел сердитого прокурора, поэтому смотрел на него с растерянным удивлением.

– Сергей Георгиевич, – повторил Беспалов, – нужно дело кончать.

– Все-таки я хочу, чтобы она призналась...

– Для чего?

– Ну хотя бы для того, чтобы назвать соучастника.

– Ищите другими путями.

– Тогда опять-таки для того, чтобы раскаялась.

– Сергей Георгиевич, я всегда вас поддерживал, но нельзя же вести бесконечное следствие.

– Как вы не понимаете...

– Чего я не понимаю?

Чего он не понимает?

И промелькнуло, исчезая...

...Настоящий следователь... Поймать-то легко... Расследовать-то легко... Это делают многие...

Промелькнул набор слов – несвязных, как из репродуктора с далекой улицы. Но эти несвязные слова были схвачены натекавшей обидой и расставлены верно и быстро.

– Юрий Артемьевич, настоящий следователь не тот, кто сумеет поймать или расследовать, а тот, кто убедит преступника раскаяться.

Беспалов поднял взгляд от стола и признался, сочувствуя самому себе:

– А все-таки с вами трудно.

– Я не прав?

– Правы, но с вами трудно.

Рябинин не обиделся: он сделал все, чтобы отжать обиду, которую, казалось, ему плеснули в грудь. И кто? Да ведь Беспалов и раньше говорил про трудный характер. Господи, пошли на оставшуюся жизнь покладистый характер. У Лиды научился: боже, господи...

– Юрий Артемьевич, я ведь пришел с другим. Хочу взять самоотвод по калязинскому делу. Оно, в сущности, кончено...

– Обиделись?

– Честное слово, с этим и пришел.

– Какие мотивы?

– Во-первых, я потерпевший. Соучастник, думаю, расскажет, как был у меня в квартире. Во-вторых, я на нее зол...

– Эка невидаль. Циничные преступления часто злят.

– У меня злость особая – личная, что ли...

– Ну и что?

– Могу оказаться пристрастным... и несправедливым.

Юрий Артемьевич смотрел на следователя, заработав своей проступающей мыслью. Но Рябинину казалось, что прокурор думает не о его доводах, а о чем-то другом.

– Трудно со мной? – вырвалось у Рябинина.

– Все-таки обиделись. А ведь трудно не значит, что плохо.

– Но и не значит, что хорошо.

– Закончить дело попрошу Демидову, но с одним условием.

– С каким?

– Вы найдете соучастника.

И з  д н е в н и к а  с л е д о в а т е л я. Безлистные деревья не знают, что делать дальше, – ведь отцвели, отплодоносили. Земля ровно и плотно застлана желтыми листьями. Зеленая трава в газонах, которая зеленой и уйдет под снег, окостенело ждет его, снега. Вода в канавке стоит холодная, видно, что холодная. Последнее солнце, самое последнее, безвольно пробует согреть мне спину. Красная бабочка, поверив солнцу и тишине, вылетела с какого-нибудь чердака и ошалело метнулась под березу. И запах, запах уставшей земли, винных листьев и уже забытых цветов, бог весть где и как сохранившихся...

Заплачешь и никогда не догадаешься отчего.

Измученный последними днями, Рябинин лег спать пораньше, часов в одиннадцать.

Проснулся он от мягкого, но явственного толчка. Ему показалось, что это была Лидина рука. Но Лида спала, удивленно приоткрыв краешек рта. Он глянул на будильник – четыре. Тихий толчок на рассвете... До рассвета еще далеко. Что же его разбудило? Сердечный спазм, боль в желудке или стук на улице? Какой толчок, зачем толчок? Мысль... Его разбудил толчок той мысли, которую он днем загнал в подсознание и которая вольготно освободилась теперь, ночью. Мысль... Он знал ее: соучастника Калязиной можно найти умозрительно. Соучастника Калязиной не надо ловить – до него можно додуматься. Соучастник Калязиной поддается вычислению, как невидимая планета.

Теперь ему не уснуть, теперь ему даже не задремать. Рябинин не дыша скользнул на пол и вышел из комнаты...

Он помахал руками – для отвода глаз. Для отвода глаз принял якобы холодный душ, щедро разбавив его горячей водой. Для отвода глаз поставил чайник... Он знал, что теперь все будет делать для отвода глаз, обманывая себя и других. Теперь он будет делать только одно, и будет делать до тех пор, пока не сделает. Или пока не сойдет с ума.

Но с чего начинать? Нужна изначальная мысль – пусть неясная, оборванная, пропадающая... Не мысль, а первая посылка, первый камешек, брошенный в фундамент будущего здания. Какой там камешек, какая посылка... Крошку бы, крупицу бы, молекулу бы информации о соучастнике.

Она есть, молекула. Соучастник Калязиной – немолодой мужчина. Это доказано. На цистерну с молоком забирался мужчина, под видом страхового агента приходил мужчина. Молекула информации... Тоже неплохо: отпали мужчины молодые, отпали старики, отпали дети и женщины.

– Давно встал? – тревожно спросила Лида.

– Только что, в восемь.

– А почему чайник горячий?

– Неужели горячий?

– Что-нибудь случилось?

– Нет-нет.

– Не заболел?

– Нет.

– Сейчас приготовлю завтрак.

Но ведь калязинский мужчина должен быть... Если он любовник, то, судя по "исповеди", здоровый и нахальный мужлан, занимающий какое-нибудь общественное положение. А если у них чисто деловые связи, то этот мужчина может быть любого вида и любого общественного положения. Во всех случаях у этого человека пониженная нравственность. А бережет его Калязина пуще собственных глаз – за все время тот ни разу не мелькнул ни на пути следователя, ни на пути уголовного розыска.

Может быть, старый рецидивист, забытый всеми уркаган? Вряд ли Калязина свяжется с таким. Какой-нибудь тип без определенного места жительства и без определенных занятий? Да нет, Калязина предпочитает это... как ее... респектабельность. Родственник? У нее нет родственников. Живет в пригороде? Но Калязина ни разу никуда не уезжала...

– Гражданин, на следующей выходите?

– Нет.

– Тогда отойдите от двери.

– Та есть да.

– Чего "да"?

– Выхожу...

А ведь у этого человека не только пониженная нравственность. Он наверняка имеет какие-то особенности психики, несовместимые с нормой. Впрочем, жадность. Выполнял ее поручения за деньги. Поджечь сарай за городом в определенный час может человек и со здоровой психикой. Сарай обветшалый, ненужный, вдалеке от домов. А вот плеснуть чего-нибудь кислого в цистерну с молоком, за которым стоят бабушки с бидончиками, дети с банками, мамы с колясками... Не каждый бы смог. Он знал не одного ворюгу, который согласился бы обчистить магазин, но не полез бы на цистерну.

Ее соучастник – последний негодяй или крайний дурак. Или человек с подавленной волей. Калязина подавить может...

– Я по повестке.

– А? А, садитесь, пожалуйста...

– Зачем вызывали?

– Зачем вызывал... Если вызвал... Что-то было нужно...

Он переворошил жизнь Калязиной с ее детства. Там были мужчины. Забытые ею, забытая ими. Брошенные ею, брошенная ими. Были мужчины и не забытые, и не брошенные, а временно оставленные на эти месяцы следствия. Все они не понравились Рябинину. Но среди них не было мужчин, годных на роль соучастников, – каждый занимал какое-то общественное положение, приносившее больше выгод, чем сомнительные авантюры Калязиной. Эти мужчины не стали бы поджигать сараи и залезать на молочные цистерны. Среди этих мужчин не было крайних дураков или с подавленной волей.