Сталин говорил своим партийным товарищам:
— В этой войне не так, как в прошлой. Кто занимает территорию, куда приходит его армия, насаждает там свою социальную систему. Иначе и быть не может.
Когда генерал Шарль де Голль побывал в Москве, то из беседы со Сталиным он понял, «что Советы полны решимости обращаться с любыми государствами и территориями, оккупированными их войсками, по собственному желанию и усмотрению».
Возвращаясь после конференции в Ялте, каждый член Большой тройки чувствовал себя победителем. Американцы заручились согласием Сталина на вступление в войну с Японией и создание ООН. Англичане добились восстановления статуса Франции как великой державы и обещания расширить состав сформированного по указанию Москвы польского правительства. Сталин пришел к выводу, что его западные партнеры — слабовольные лицемеры, на которых можно давить и добиваться своего в обмен на пустые обещания. Участники Ялтинской конференции и не понимали, в какой степени они обманывали друг друга и самих себя.
Не прошло и полутора месяцев после Ялты, как Черчилль и Рузвельт стали говорить о том, что соглашения, достигнутые в Ялте, потерпели неудачу. Президент Рузвельт считал, что после войны надо создать систему коллективной безопасности, избегая соперничества среди победителей. Он намеревался сразу же после победы над Гитлером вывести американские войска из Европы.
В 1944 году Рузвельт писал Черчиллю: «Умоляю, не просите меня оставить американские войска во Франции. Я просто не могу этого сделать! Мне надо будет вернуть их домой. Я отказываюсь опекать Бельгию, Францию и Италию: это вам следует воспитывать и наказывать собственных детей… Я не хочу, чтобы Соединенные Штаты брали на себя бремя перестройки Франции, Италии и Балкан. Это не наша задача, коль скоро мы отдалены от этих мест более чем на три тысячи миль».
Разговаривая с Молотовым, Рузвельт говорил, что после войны останутся четверо полицейских, которые будут следить за остальными странами, — Англия, США, Советский Союз и Китай. К Франции Рузвельт относился презрительно. Этим четырем странам только и будет позволено иметь оружие. Рузвельт плохо знал, что происходит в СССР. Неисправимый оптимист, он, видимо, надеялся на то, что в Восточной Европе состоятся свободные выборы. Черчилль лучше разбирался в том, какова обстановка в Советском Союзе, но он понимал, что ничего не в состоянии поделать. Он уже усвоил принцип советской дипломатии: то, что стало нашим, должно оставаться нашим, остального можно добиться путем переговоров.
В Сталине Рузвельт видел партнера в сохранении послевоенного мира. Если бы он убедился в том, что Сталин не тот, каким он себе его представлял, Рузвельт стал бы его противником. Но Рузвельт умер 12 апреля 1941 года, не дожив месяца до окончания войны. Новым президентом стал Гарри Трумэн, не питавший добрых чувств ни к Сталину, ни к России.
НОВЫЙ ЧЕЛОВЕК В БЕЛОМ ДОМЕ
Смерть Рузвельта встревожила Сталина. Хорошо знакомого и в чем-то близкого ему по духу президента сменил человек, о котором было известно только то, что он в 1941 году сказал, что лучше всего было бы предоставить большевикам и нацистам возможность уничтожать друг друга.
На первой же беседе с Молотовым Трумэн просил передать Сталину недовольство политикой русских. Молотов сказал, что с ним так еще никто не разговаривал. Трумэн ответил:
— Выполняйте подписанные вами соглашения, и с вами так не будут разговаривать.
В Москве решили, что сменилась американская политика, в то время как сменился лишь стиль политики. Условием вступления в войну с Японией Сталин делал возвращение России всех прав, утраченных в Русско-японской войне 1904–1905 годов, восстановление военной базы в Порт-Артуре, а также передачу Советскому Союзу права управлять Китайско-Восточной и Южно-Маньчжурской железными дорогами.
Летом 1945 года в Москву приехала китайская делегация. Китайцам не хотелось иметь на своей территории советскую военную базу. Сталин говорил китайцам, что ему все это нужно только для того, чтобы в будущем держать в руках Японию:
— Япония не будет разорена, даже если она подпишет безоговорочную капитуляцию. После Версаля думали, что Германия не поднимется. Прошло пятнадцать — двадцать лет, и она восстановилась. Нечто подобное случится и с Японией, даже если ее поставят на колени.
Он объяснял, почему Советскому Союзу нужны Курильские острова и военные базы на океане:
— Мы закрыты. У нашего флота нет выхода в Тихий океан. Нужно сделать Японию уязвимой со всех сторон: с севера, запада, юга и востока. И нам нужны Дальний и Порт-Артур на тридцать лет — на случай, если Япония восстановит свои силы. Мы могли бы ударить по ней оттуда.
Рузвельт принял все условия Сталина и взялся убедить Китай пойти навстречу Москве. Но к лету 1945 года заинтересованности в советском участии в войне поубавилось, а с созданием атомной бомбы она и практически исчезла. Сталин это словно чувствовал и торопил военных, опасаясь, что Япония капитулирует раньше, чем он вступит в войну.
16 августа, когда японцы прекратили сопротивление, Сталин написал Трумэну, что разумно было бы советским войскам принять капитуляцию японских войск на севере острова Хоккайдо. Но Трумэн, видимо догадываясь, что эта территория навсегда окажется под советским контролем, отказал Сталину.
22 августа главнокомандующий советскими войсками на Дальнем Востоке маршал Василевский вынужден был отменить уже подготовленную операцию по высадке советских войск на Хоккайдо. Американский президент вообще отказался делить Японию на оккупационные зоны, как это произошло в Германии. Хотя по первоначальному плану предполагалось передать северную часть Японии под контроль советских войск. Даже Токио собирались поделить на четыре сектора — американский, английский, китайский и советский. Таким образом, сталинская идея поделить Японию и создать на части ее территории некую Японскую народно-демократическую республику рухнула.
ДАЧНЫЕ ПОСИДЕЛКИ
Югослава Милована Джиласа в знак особого доверия повезли к Сталину на дачу. Джилас понял значение сталинских ужинов: «Такой ужин обычно длился до шести и более часов — от десяти вечера до четырех-пяти утра. Ели и пили не спеша, под непринужденный разговор, который от шуток и анекдотов переходил на самые серьезные политические и даже философские темы. На этих ужинах в неофициальной обстановке приобретала свой подлинный облик значительная часть советской политики, они же были и наиболее частым и самым подходящим видом развлечения, и единственной роскошью в однообразной и угрюмой жизни Сталина».
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
