Затем мы поднялись на массивную платформу, где стояли развалины огромного храма. Не знаю, был ли это храм Солнца или Артемиды, которая, помнится, считалась главным божеством Джераша. Мы миновали просторные, заброшенные дворы, где из-под ног прыскали ящерицы, заглянули в пересохшие храмовые фонтаны и прикоснулись к холодному камню алтарей.
Сидя на высоком месте неподалеку от еще одного театра, мы глядели вокруг, на высокое гладкое нагорье, по форме напоминавшее холмы Камберленда, но только здесь цвета были резче, а солнце ярче сверкало на камнях.
Было странно видеть великую римскую дорогу, по-прежнему аккуратно вымощенную, проходящую через город и за северными воротами теряющуюся на горном склоне. В Помпеях повсюду бродит множество людей, они обмениваются глупыми замечаниями, которые неизбежно слышишь, например: «Это место производит большое впечатление»; а Джераш, расположенный в диких, безлюдных горах, словно скелет в пустыне, одинокий и молчаливый в ярком утреннем свете, остался для меня незабываемым воспоминанием. Сидя там, я размышлял, посещал ли когда-нибудь Христос города Декаполиса. Насколько возможно утверждать, что Он не делал чего-то? Евангелия описывают лишь два-три последних года Его жизни. Если кто-то смог бы доказать, что в те годы, о которых мы ничего не знаем, Он совершил путешествие в Рим, разве мы удивились бы? Всю свою жизнь в Галилее Он непрестанно странствовал, все говорили о Его странствиях. С гор позади Назарета Он мог видеть голубое море и корабли, пересекавшие срединное пространство римского мира. Исследователи скажут: «Евреи не путешествовали просто так, ради удовольствия», но Иисус вообще редко вел Себя как ортодоксальный еврей: Он дружил с самаритянами, Он переиначивал представления о субботе, вся Его жизнь была бунтом против холодного формализма иудейства. И хотя сама мысль о том, что Он покидал берега Палестины, кажется довольно экстравагантной, у нас нет оснований однозначно утверждать, что Он категорически избегал языческих городов, встречавшихся на Его пути.
Мне нравится воображать, что Иисус, «проходя через пределы Десятиградия», заходил в эти величественные греческие города, находил тень под прекрасными портиками, слушал разговоры на форуме и Своим добрым, милостивым взглядом находил там нечто доброе, ускользавшее от глаз Его фанатичных современников.
Нам не следует забывать, что одному из городов Декаполиса, подобному Джерашу, суждено было стать щитом и убежищем живой христианской традиции. Именно в Пеллу, город на юге Галилеи, входящий в состав Десятиградья, бежали иерусалимские христиане, когда армии Тита встали лагерем на Елеонской горе.
Именно греческий город сохранил для всего мира свидетельство веры. И с течением времени, когда история Христа разошлась по всему свету, именно греческий язык позволил передавать ее все дальше и дальше.
Я ступил на дикую тропу, которая привела меня к старинной мельнице, использовавшей силу водного потока. Там я увидел араба с мешком пшеницы, уложенным на спину осла, — они направлялись к мельнице. На сей раз водитель пошел со мной, потому что я захотел осмотреть здание изнутри. Возле двери, скорчившись на камне, в свете послеполуденного солнца, сидела очень худая, довольно изящная, но грязная бедуинка. В ноздрях у нее было по две бусинки с каждой стороны, а на лице виднелись татуировки. Босые ноги были длинными и красивыми. Она играла с очень маленькой, хорошенькой девочкой лет пяти, живот которой был чудовищно раздут — обычная деформация арабских детей, которые питаются от случая к случаю и чем придется.
Увидев меня, женщина со свирепым видом отвернулась, скрючившись еще сильнее, и что-то пробормотала моему водителю. Я поинтересовался, что она сказала.
— Она думает, вы еврей, который пришел отобрать землю.
— Но почему она так решила?
— Потому что вы в шляпе, — ответил он. — Шляпа — обычный признак яхуди. Арабы говорят: «Пусть Господь проклянет тебя вместе с твоей шляпой».
Я попросил его вернуться к женщине и объяснить ей, что я не еврей, но в моей стране все носят шляпы. Она мгновенно сменила гнев на милость, я пожал ей руку, хотя не уверен, что это правильно. Однако это порадовало ее, и она с готовностью провела меня на мельницу.
Я никогда бы не поверил в возможность того, что увидел: в наше время продолжала работать римская мельница. Жернова представляли собой огромные гранитные блоки поздней римской работы, полагаю, они перетирали пшеницу еще во времена существования Джераша.
Араб и его осел стояли в полумраке мельницы в ожидании, когда будет смолот привезенный мешок пшеницы. Это был красивый парень с длинным кинжалом за поясом. Он заговорил со мной, и водитель перевел его слова:
— Сколько в вашей стране стоит жена? — он начал разговор с довольно неожиданного вопроса.
— В моей стране жен не покупают, — ответил я.
Араб пристально уставился на меня, в его взгляде сквозило явное осуждение.
— Скажи ему, что многие отцы дают своим дочерям деньги, когда те выходят замуж, — обратился я к водителю.
Араб очевидно заинтересовался этой новостью.
Водитель пояснил:
— Он говорит, что такие, наверное, очень глупые. В Трансиордании такого не делают.
В дальнейшем я узнал, что цена на жену скандально выросла за последнее время, и араб был этим крайне возмущен. Он говорил об этом тем же тоном и с тем же выражением лица, с какими мы обсуждаем повышение подоходного налога на очередные шесть пенсов. Затем, забросив мешок с мукой на спину осла, он по традиции вежливо попрощался, коснувшись лба и груди, а потом вышел на ослепительный солнечный свет и пошел вверх по тропе вдоль реки…
Было уже совсем темно, когда я добрался до Аммана — горной столицы Трансиордании. В городе не было видно ни одной шляпы, и я решил утром купить себе кеффию. Напротив небольшого каменного отеля высился массивный греческий театр, способный вместить семь тысяч зрителей.
3
Утром меня разбудил звук выстрела. Это была небольшая полевая пушка. От выстрела слегка задрожали стекла в окнах, а издалека донесся лай. Пушка стреляла с минутным интервалом. Я посмотрел на часы. Пятнадцать минут пятого.
Предыдущим вечером, во время беглого знакомства с Амманом, он показался мне местом, где может произойти все что угодно, так что я встал и подошел к окну. Ничего не было видно, кроме огромной, замершей в ожидании аудитории греческого театра через дорогу. Солнце еще не начинало всходить. В сумраке могло показаться, что тени Софокла и Эсхила бродят где-то между ярусами. На самом деле это были два пастуха-бедуина в белых рубахах. Затем пушка снова выстрелила, и где-то в горах ей ответил варварский ритм барабанов и визг дудок и — совершенно невероятно! — волынок.
