- Проваливай, - фыркнул тот на Менпехтира, словно тень появившегося за спиной девушки, - не видишь разве, что боги не желают помогать людям.
- Хватит прикрываться чужими богами, человек из далекой страны, - хлопнул его по плечу стражник, и в его грустных карих глазах Санджи прочитал давно искомое сострадание. - И не притворяйся, что прибыл в Кемет для установления дружественных отношений между государствами. Все я вижу прекрасно! Госпожа Кия покорила ваше сердце!
Что скрывать, и сам Менпехтира когда-то неравнодушно относился к митаннийской подданной, которую ему приходилось спасать от нападок старшей дочери фараона много лет назад. Непростые отношения складывались в семье и ее окружении. По уши влюбленный в красавицу Меритатон мужчина помогал скрываться ее мачехе. И неизвестно, чем бы закончилась жизнь приближенного царского двора, если бы в Кемете не появилась жгучая брюнетка по имени Юрия. Он понял, что перед ним предстал не только идеал женской красоты, который смог затмить в его глазах жену и дочь покойного Эхнатона, но и сильная личность, способная справиться с любыми неприятностями. Красивая, умная, страстная, волевая женщина - все это объединилось в одном теле, принадлежавшем девушке из неизвестного Менпехтира государства. Перед Юрией меркла и скромная Кия, и властолюбивая Меритатон. Такой женщины просто-напросто не было в Кемете. Но она пришла. И начальник стражи понял - хватай, пока она не стала чьей-то чужой женой. Так что, митаннийская подданная уже потеряла к себе всякий интерес со снороны Менпехтира, и он с радостью согласился помочь невесть откуда взявшемуся влюбленному чужестранцу обрести свое счастье.
Эта женщина, дочь митаннийского короля, как следовало из рассказа стражника, любила только Эхнатона. Остальные приближенные, возжелавшие стать ей мужьями и опорой в жизни, становились лишь любовниками, и больше чем на одну или две ночи принцесса их к себе не пускала. Сколько всего испробовали главнокомандующий кеметской армией Хоремхеб и регент молодого фараона, чтобы хотя бы привлечь внимание этой женщины - ничто не растопило ее сердца, заледеневшего после кончины мужа.
Заморские диковинки могли стать хорошим орудием в достижении этой цели. Но если Кия не изошла от радости, когда чужестранец преподнес ей икебану, то вряд ли ей придутся по душе другие странности японца.
- А ты попробуй, Санджи! Попытка - не пытка! - крепко сжала его ладонь Юрия.
- Пытка, - вздохнул наместник, - скоро стража найдет себе увлекательное занятие, точнее игру - догони Санджи Киномото и поддай ему под зад!
- Третий раз волшебный, действуй! - не переставала пострекать его москвичка.
Да и сам наместник не против, потому что в его голове зрел очередной гениальный план.
Когда на следующее утро Кия выглянула из окна, она не узнала сада. На финиковых пальмах, растущих неподалеку, появилось что-то белое и корявое. Ох уж этот чужестранец, любитель уродливых подарков. Припоминая вчерашнюю икебану, Кия недовольно отвернулась и ушла вглубь комнаты. Но тут же в дверях нарисовался ненавистный ей наместник из далекой страны.
- Как вам оригами, прекраснейшая из прекрасных? - схватив принцессу за руки, он упал на колени, а потом расцеловал ее ладони.
- Этим гнусным словом, порождение Сета, ты называешь развешенные на пальме кусочки папируса? - сощурившись, она смотрела на назойливого чужестранца.
Санджи принял ее игру. Она всеми силами пыталась унизить его, а он - познакомить с культурой и традициями своей родины.
- Может, для вас, госпожа, это только кусочки папируса, но для меня складывание журавликов обернулось мазолями на пальцах. Какую твердую бумагу вы используете при дворе!!!
И он, закрыв лицо руками, сделал вид, что расплакался. Все сказанное им - чистая правда, но он решил усилить эмоции, демонстрируя принцессе свои страдания.
Да как она могла назвать кусочками папируса то, что долгое время считалось в Японии искусством для высшего сословия. Только императоры и их приближенные владели секретами складывания различных фигурок из бумаги. Чем они и радовали не только детей, но и своих возлюбленных. И как эта митаннийская невежда только могла наделить это не самыми лестными эпитетами. Да это оскорбление всему народу, выходцем из которого является Санджи.
- Каждый уважающий себя человек должен владеть искусством оригами, неужели вам этого не понятно?
- Я готова чтить ваши традиции, господин Киномото, - отошла подальше от неместника Кия и посмотрела на висящие на пальмах фигурки, - но при условии, что вы перестанете навязывать мне свою культуру и не будете столь навязчивы во время траура!
Опять та же песня… Что же, Санджи готов продолжать давление на принцессу и пытаться довести до нее то, что ему было известно.
- Но для меня нет траура!
- Значит, у вас нет сердца! - парировала принцесса.
- Оно есть, и оно разрывается от того, что две очаровательнейшие женщины этой страны льют слезы без повода!
- Стража! - завопила Кия, бросив в сторону Киномото полный ненависти взгляд.
Она слишком сильно любила и мужа, и покойных детей, и не могла себе позволить выслушивать циничные заявления от какого-то хамоватого чужестранца.
Третий раз, говорите, волшебный? Санджи понял, что никакой магии число три не имеет. Дальше следовало четыре. В японском этот иероглиф схож со знаком смерти. И если поддаться суеверию, то не составит трудности догадаться, чем может закончиться очередной поход наместника в покои митаннийской принцессы. Оригами и икебана ее не воодушевили. Остался еще один не менее прекрасный вид искусства, против которого не могла устоять ни одна женщина. Если у нее есть сердце, то она не уйдет равнодушной, прослушав японскую поэму.
Ладно, использую папирус по назначению, решил Санджи, беря у Юрии очередной свиток и палочки для письма. Хоть что-то в этом допотопном мире напоминало Киномото инструменты с его родины. Палочка, конечно, не кисточка, но иероглифы ей писать достаточно удобно.
На этот вечер он не стал ныть по поводу неудавшейся любви и непреступной женщины-крепости по имени Кия. Он прошел на крышу дома уважаемого начальника стражи и, расстелив там папирус, принялся вспоминать хокку известных поэтов. Вдохновения у наместника хоть отбавляй - ночь, полная луна, факел на крыше, он, сгорбившийся сидит и чешет палочкой в затылке… и пишет тристишие за тристишием о таинственной незнакомке в черты которой он влюбился, взглянув в глаза ее сына, о женщине, чье сердце и душа переполнены трагедией и горестью утраты, о той, которую он готов забрать с собой и сделать самой счастливой во всех подпространствах вместе взятых.
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
