Слова лились рекой… Уж что, а найти объяснение в своих чувствах Киса умел всегда. Но ни одна прекрасная незнакомка до сих пор не ответила ему взаимностью. Кто-то говорил, что ворует он стихи у Басё, некоторые узнавали в словах Киномото стиль Бусона. Однако на этот раз наместник завоевывал сердце не японской женщины, которая не то, что о хокку ничегошеньки не знала, но и оригами да икебану в душе не принимала.
Песня - последнее и самое сильное оружие. И в стихе надобно поведать принцессе всю правду о ее сыне! Только так, думалось наместнику Ниххонии, эта женщина сможет его выслушать и понять. Одно смущало поэта, сочиняющего гениальное произведение в ночной тишине, - читать свиток будут слуги, а им не стоит знать, что Неб жив. Если в стране это станет известно, начнется переполох. Хотя, эта проблема решалась очень просто - прочитать стихи надо самому, несмотря на страх быть изгнанным и убитым.
Четвертый поход в покои к любимой женщине. Смерть? Нет, разговор о смерти… Это и вынес Киномото в заголовок своей поэмы.
Яркий лунный свет!
На циновку тень свою
Бросила пальма.
Бабочек легкий рой
Вверх летит, - воздушный мост
Для моей мечты.
Санджи на пути!
А в сердце его -
Кия и любовь.
Строки, которые в несколько видоизмененной форме в семнадцатом веке напишет Кикаку, очень хорошо подходили под настроение наместника. Он наизусть знал многих поэтов Японии, вспоминать оказалось очень легко, особенно, под влиянием вдохновения и влюбленности. Поэтому, не задумываясь о том, кому на самом деле принадлежало авторство, Санджи выводил на папирусе красивые японские иероглифы.
Камнем бросьте в меня!
Цветок лотоса
Я обломал…
Ради любви!
От нее, недоступной,
Глаз не отвести…
Все чувства в слова - иначе она не поймет, опять позовет охранников, и те прогонят чужестранца прочь. И только его происхождение позволяло ему не оказаться на каменоломнях и продолжить борьбу за сердце любимой женщины.
Так, хватит хвалебных речей, пора переходить к делу и открыть все, что известно Киномото. Как там писал Кикаку на смерть жены друга… Стихотворение тут же всплыло в памяти, и Санджи продолжил рисование иероглифов и сопутствующих картинок в стиле манги.
Где Неб? О, что сталось с ним?
Расстался с жизнью, и теперь
Он - как море в тихий день.
Но это ложь!
Как сакура,
что зацвела зимой.
Тридцатый после смерти день,
А будто бы вчера его не стало.
Плакучей ивы тень.
Нет, что-то не то, не так явно выражены мысли! Куда проще написать об этом в прозе: 'Кия, твой сын живет в Москве, но ему не дозволено возвращаться на родину! То, что вы похороните в Уасете - это фальшивка, подброшенная богами!' Портить стихи столь длинной фразой не хотелось, поэтому наместнику предстояло уложить эту мысль в тристишия, по семнадцать японских слогов в каждом. Жаль, что классикам подобной ситуации не ведомо, придется разбавить чудесную поэму корявым слогом господина Киномото.
Боги мудры.
Спася любимчика от смерти,
Придется людям врать.
Погребение царя.
Плач рабынь разносится
В долине Хапри.
Так надо.
Никто не должен знать,
Что мумия - подмена.
Не плачь, любимая.
Ты просто человек,
Которому солгали боги.
И на плечо твое
Опустившись, заснет доверчиво
Бабочка.
Она знает,
что наместник Ниххонии -
правду сказал.
Вроде бы, все. Осталось только одно, самое главное трехстишие. Но стих Бусона так красноречиво выражал схожие мысли…
Иду и иду,
А сколько еще идти да идти
По летним полям.
'Кия, я без тебя жить не смогу! Неужели ты переживешь смерть еще одного близого человека?' - это уже само легло в оставшемся уголке свитка.
Ох уж этот господин Киномото, говоришь ему - не навязывать свою культуру. А он то уродливый букет тащит в покои, то пальмы украшает скомканным папирусом и называет это журавликами! А на следующее утро он развесил над выходом из комнаты свиток, изрисованный странными значками, в которых не угадывалась ни кеметская, ни хеттская письменность. Интересно, конечно, разглядывать, как черточки, словно гибкие ветки, переплетаются между собой. Только от этого смысл начертанного не становится понятнее.
- Посмотри, Анхесенпаамон, - пожаловалась Кия, показывая невестке очередной подарок заморского гостя. - Мне уже становится интересно, что он приподнесет мне завтра утром.
- Остается только сделать сеппуку и порадовать прекрасную принцессу моими непревзойденными внутренностями! - улыбаясь, вышел из-за ширмы Киномото.
- Хорошо, сделаете, - не долго раздумывая, заявила митаннийская принцесса, - не придется тратиться на услуги парасхита, но прежде, будьте так любезны объяснить, что за сетова грамота висит над дверью?
Две женщины, которым и нужно знать правду, в одной комнате. Рядом с ними слуги - это не проблема. Санджи натренировался на начальнике стражи и умел красноречиво изгонять лишние уши. Боги накажут того раба, который услышит то, что они просили передать царям. Отличная отговорка, и пятеро девушек, сопровождавших Кию и Анхесенпаамон тут же удалились. Да, они не собирались бесславно погибать, и это радовало Киномото - настал момент истины. Приосанившись, он начал напевно читать поэму.
- Это… правда, - закрывая рот рукой, прошептала Кия, когда наместник закончил. - Все, что вы написали - правда?
Трудно поверить, если не видел собственными глазами.
- Да, почтенные, - поклонился женщинам наместник, - я разговаривал с Небом, я держал Ивана за руку, и могу вам поклясться, что они живее всех живых. Но им не позволено возвращаться сюда. Никто не должен знать о подмене Богов. Люди должны верить, что они хоронят настоящего правителя. И только вам, о прекрасные, я раскрыл свою тайну… Как жаль, что вы не хотели меня выслушать сразу!
- Правильно! - фыркнула Кия, поправляя сбившуюся набок прическу. - Господин Киномото, вы прятали свои слова за ненужными красотами.
- Красота, - положив руку на сердце, говорил Санджи, - кратчайший путь к сердцу женщины, которую я люблю всей душой!
Только взаимности нет. Но про это наместник решил пока умолчать.
С этого дня жизнь во дворце переменилась. Стражникам отдали приказ уступать дорогу господину Киномото, кланяться ему, словно мимо них проходит сам фараон, и ни в коем случае не оскорблять гостя и не пытаться прогнать его прочь. Не важно, что Санджи еще не услышал от любимой принцессы заветного 'Я тебя люблю!' это стало лишь вопросом времени. Журавлики из папируса, икебаны из веток пальм и прочие японские украшения теперь появлялись не только в покоях Кии и Анхесенпаамон, но и на кухне и даже в хранилищах зерна. Останься Санджи во дворце чуть дольше, не миновать Кемету очередного культа восходящего солнца. Тогда бы каждой семье приказали бы поставить у входа в жилище по икебане, а в парадных углах развесить папирусных журавликов.
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
