— И откуда взялся ты на мою голову, — сказала горько. — Жила себе, беды никакой не знала. И тут ты — явился, стал добрым людям подгаживать, жизнь отравлять…
— Добрым? — громыхнул дракон, и хвост его взмел ввысь, поднимая тучу сосновых иголок. — Это кто добрый — твой владетель Эльдак, грабящий соседей средь бела дня? Жена и дочка его, знатные потаскушки? Мужики его, пьяницы и лодыри? Звездочет-мошенник? Добрые, как же!
— Средь них были и добрые, — стояла на своем Джаредина. — И уж точно они были среди тех людей, которых ты до смерти весь последний месяц пугал! И с чего они тебе сдались? Летел бы назад в свое гнездовище, родичи твои, гады ползучие, чай, заждались тебя!
— И полечу, — кивнул он. — Если ты полетишь со мной.
Джаредина умолкла. Так и стояла, уперев кулаки в бока, глядя на дракона во все глаза.
Тот вздохнул, шевельнулся наконец всем своим телом, словно потягиваясь после долгого, сладкого сна. И от этого движения волна жара, шедшая от его огромного тела, колыхнулась возле ее лица.
— Уездила ты меня, — пробормотал дракон, вонзая когти в твердую землю. Каждый коготь прятался в черном кожистом мешочке и был длиною с добрый кинжал. — Я уж и не думал, что так бывает… что оно правда… Ну, что смотришь? — добавил мягко, поддразнивая, но уже без прежней злобы. — Я ведь тоже не из железа сплавлен. И у тебя, думается, каждая косточка болит. Знаешь, сколько мы с тобой пролетели? Тысячу двести верст. Не думал я, что удержишься…
— Так ты что, — вернув наконец дар речи, сказала Джаредина недоверчиво, — нарочно уморить меня хотел? Ждал, пока устану и сама свалюсь?
Дракон шумно вздохнул, вздыбив водоворотом палую листву под своими ноздрями.
— Ты кто, девушка? Драконоборица? Так тебя ваши человеческие мудрецы научили? А меня наши, драконьи, по-своему учат. Мало кому из нас случается на своем веку встретить таких, как ты — а коли уж встретились, то…
Он замолчал, и Джаредина повторила с ей самой непонятным внутренним трепетом:
— То?
— То испытать вас надобно. — Дракон скосил на нее золотистый глаз, мигнул, словно опять изучая. — Что ты меня и человеком — не полюбишь, и драконом — не испугаешься, то уже само по себе любопытно было. Я не мог домой возвратиться, не повидавшись с тобой еще раз, не уверившись… Морок тебя не берет — это ладно. А сможешь ли ступить на мое крыло, когда под ногами — тридцать саженей пустоты? А удержишься ли, когда к самой туче тебя подниму? И достанет ли силы направить… — Он опять глубоко вздохнул, так, что загудело у него в утробе, словно в раскаленной печи. — Вы, люди, таких, как ты, зовете драконоборцами. Но у нас, у драконов, есть другое для вас имя. Мы вас зовем наездниками. И уже много веков не рождалось дракона, у которого был бы наездник.
Последние слова он проронил не то с грустью, не то с гордостью — словно ему большая удача пришла. Джаредина слушала и в толк взять не могла, как этакая животина, способная ей хребет переломить одним ударом, радуется и гордится, что она, крестьянская девушка Джаредина, сумела его одолеть. Да не просто так одолеть, а в небе — в его, дракона, собственной вотчине, где он единственный князь, владыка солнца, дождя и туч.
Много чего хотела она у него спросить, много о чем поспорить, но вместо этого сказала то, что душу ей грызло уже много недель:
— Мне все равно, как ты станешь меня звать. Ты, безжалостная зверюга, поля жег, людей пугал, скотину воровал, да еще и невинную девицу жизни лишил. После такого ни слушать тебя, ни идти с тобой я не стану.
И руки на груди сложила крестом — отгородилась. Теперь пусть хоть убьет, все равно.
Но дракон только мордой помотал, словно сил уже не было вталдычивать глупой девке очевидные истины.
— Ты, — рыкнул сердито, — всему веришь, что люди болтают? Про тебя, что ли, мало сплетничали в родной деревне? Да, поля жег — чтоб поверили, что вправду меня видали, чтобы весть до вашей столицы долетела! Да, пугал — а на что вы, людишки, еще сдались? И овец воровал — а жрать мне что прикажешь, любезная? Вот только девок не таскал, бабьего визгу не люблю. Да и смрадная она, человечина. А кроме того, я же и сам наполовину своей сущности — такой, как вы. Что ж ты, за совсем дикую тварь меня держишь, чтобы я себе подобных поедал? Хотя, — добавил он тише, — вы, люди, частенько так и делаете.
Джаредина не знала, что на это и сказать.
— Если так, — проговорила она наконец, — если правда ты понимаешь, что такое мы, люди, — зачем же ты с нами так бессердечен? Зачем владетеля моего позорил… и за мной увязался…
Он чуть повернул черную морду, словно позволяя ей лучше увидеть себя, всмотреться внимательней. И она вдруг увидела его — всего… длинного гибкого зверя, свернувшегося на поляне среди стройных спокойных сосен. Зеленая грива колыхнулась вокруг лба волной, точно волосы, взлохмаченные ветром.
— Полетишь со мной, — сказал дракон хрипловато, — расскажу. Все расскажу. Ну… полетишь?
Он не дразнил ее больше и не высмеивал. Он просил.
Джаредина тяжко-тяжко вздохнула и пожала плечами.
В путь тронулись не сразу. Сперва надо было подкрепить силы, обоими потраченные на недавнюю битву в небе. Дракон взмахнул крыльями, оторвался от поляны и скрылся за деревьями, а Джаредина, пользуясь предоставленным одиночеством, собрала хворост, развела костер, разделась и высушила мокрое до нитки платье. Как раз когда назад облачалась, в верхушках сосен зашумело, и тень упала на поляну, обдавая холодком. Дракон приземлился и шмякнул перед ней задушенную курицу, которую принес в когтях.
— Морду хоть оближи, — сказала Джаредина, глядя на него с укоризной. — А то вся пасть в овечьей шерсти.
Дракон ухмыльнулся и провел по носу огромным красным языком, раздвоенным на конце.
Джаредина ощипала драконью добычу, не спрашивая, где тот ее взял, целиком поджарила на костре (ножа, чтобы тушку разделать, у нее не было), подкрепилась, потом отряхнула руки и сказала:
— Ну? Теперь-то что?
И он молча протянул ей крыло.
На сей раз они летели куда ниже, тише и медленней, чем прежде. С земли летящего дракона, верно, можно было принять за большую хищную птицу, неторопливо реющую в своих охотничьих угодьях. Джаредина сидела прямо, подогнув ноги и сжав коленями мускулистые лоснящиеся бока, и руки ее, державшие драконью гриву, лежали спокойно, не пытаясь им править, точно ослом упрямым. Дракон летел, куда хотел, и она знала теперь, что по первому ее приказу он спустится наземь, а оттого и не торопила его. Любопытно ей было, что ж это такое он вознамерился ей показать.
Джаредина, дочь мельника Гуса, мира никогда не видала. Для нее и путешествие по реке до столицы Семи Долин было немыслимо громадным приключением, которого она не так чтобы сильно жаждала. Но Семь Долин, как видела она теперь, были лишь крошечной частью мира, лежавшего вокруг — и под ней. Родной край давно остался позади, и теперь они летели над равниной, покрытой густым, непролазным лесом — куда там черной чаще над Горбатым перевалом! Лишь кое-где виднелись проплешины вырубленного леса, на которых ютились деревушки, выстроенные из деревянных домиков, и от одной деревушки к другой тоненькой полосочкой тянулись дороги: ни дать ни взять — бусины, нанизанные на нитку и увенчавшие чью-то волосатую голову. Потом лес стал редеть, а там и вовсе кончился; дальше лежала бурая степь, точно голый лист теста, заготовленный для печи, и изредка вспенивало ее то стадо диких коней, галопом несущихся вместе с ветром, то созвездие красных огоньков, в которых угадывались скученные костры. А еще дальше долетели они до края, утыканного скалистыми холмами, точно ежиная спинка — иголками. Ни людей, ни зверья здесь видно не было, зато слышно было, даже на такой высоте, как грохочут водопады речушек, перекатывающихся через камни и разлетающихся брызгами в бесчисленных озерцах.
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
