что врач прав, что никакой ошибки нет.
Взгляды сестер встретились, и разделявшая их стена рухнула. Но за ней оказалась совсем не та Аманда, какую Мэй представляла себе все эти годы. В глазах Аманды промелькнул испуг, но его тут же сменил тот стальной блеск, который Мэй часто замечала, глядя на себя в зеркало. Прежде она у сестры этого блеска не видела. Наверно, Аманда его хорошо скрывала. Но теперь ясно: ее внутренняя сила ничуть не меньше, чем у всех женщин в роду Мор.
Аманда убрала руку с плеча сестры.
– Мама больна? Паркинсоном?
Мэй кивнула:
– Я же пыталась тебе это сказать. Утром в доме. – Она хорошо помнит, как в тот момент у нее сдали нервы, и прежнее напряжение невольно зазвенело в ее словах. – Но ты даже слушать меня не хотела.
Аманда встала и, сунув руки в карманы, принялась ходить из угла в угол:
– Я тебя не хотела слушать, потому что ты, Мэй, на меня орала. Ты ничего мне сказать не пыталась – ты меня обвиняла.
Мэй понимала, в Аманде сейчас говорит не злость на нее, а мучительная тревога за Барбару, но она все равно не сдержалась. В конце концов, это из-за Аманды они с матерью целый день по локоть в ледяной воде размораживали цыплят. Сегодняшний переполох с уборкой тоже Аманда устроила. И не Аманда ли все названия коктейлей придумала – издевалась над ней с самого ее приезда. А кто рассказал Сабрине, чем Мэй на университет зарабатывала? Тоже Аманда. Уж она не говорит, что сестрица все правила «Мими» нарушила. Какими бы бессмысленными они ни оказались, какими бы несправедливыми их Мэй ни считала. И как бы ни ошибалась мать в том, надо или не надо что-то менять в «Мими».
– Ты что, не понимаешь, ты сказала маме, что ты ее ненавидишь?! – Сдерживаясь изо всех сил, Мэй вцепилась в скамейку. Пальцы у нее онемели, и в ладони впились все до единой зазубрины старой деревяшки. – Она из-за тебя плакала, мне было ее не утешить. Всегда с тобой так: убежишь, а мать у меня на руках оставишь. Я больше так не могу. Ты не имеешь права так к ней относиться!
– Кто бы говорил, Мэй? Ты сюда шесть лет носа не показывала. Шесть лет! А я сижу здесь и гниль из ее холодильника вычищать регулярно езжу. Так что на чьих мать руках – это еще вопрос.
– Может, ты регулярно и ездишь, да только мать с тобой ничем не делится, а самой тебе про ее здоровье подумать, повнимательнее на нее посмотреть в голову не приходит. Что с ней что-то не так, даже слепой увидит! Сама она это знает, Эйда знает, а тебе не до того. Ты сюда только для галочки ездишь, а сама душой и телом во «Фрэнни».
– Потому что во «Фрэнни» все по-человечески. Во «Фрэнни» все люди нормальные. А если ты сама не заметила, я тебе большой секрет открою: когда я здесь, мать или рассказывает мне, какое я чудовище, или вовсе меня отсюда гонит.
От гнева Аманда чуть ли кулаки не сжимала, а у Мэй руки чесались еще раз скинуть ее со ступенек веранды. Оглохла она, что ли? Не слышит, что речь о болезни матери, а не о ее обидах?
– Потому что она расстроена. Потому что ты сбежала во «Фрэнни». Тебе это было необходимо, но ей-то ты сделала больно. – Мэй схватила рецепт со стола и сунула его сестре под нос. – Это, Аманда, не ерунда. Никогда ерундой не было. Это то, от чего у матери вся жизнь наперекосяк пошла.
Мэй знала: она несправедлива. Рецепт, деньги – Аманда тут ни при чем. Все равно сестра во многом виновата.
Но и Аманда в долгу не оставалась:
– А ты всему городу рассказала, что я рецепт украла. Думала, я в ответ улыбнусь и согласно головой закиваю? Я знаю, этот листок не ерунда. Иначе зачем бы я с тобой сейчас разговаривала? Показала бы Сабрине, доказала бы ей, что у нас рецепт тоже был – и хватит. Но я-то здесь. Я-то стараюсь все это исправить!
– Не можешь ты ничего исправить. Я же тебе говорила, «Кулинарные войны» в наши жизни влезут и нас друг на друга натравят. Все так и случилось, а ты еще им помогла хорошенько. Ты всю эту неделю для матери в настоящий ад превратила. Цыплят украла, а теперь еще дом, Пэтчес – все это твоих рук дело!
– А ты мою хохлатку на «Мими» закрасила, – Аманда уперла руки в бока. – Вместе с Кеннетом. Так, чтоб и следа от меня здесь не осталось! Закрашивали и надо мной издевались. С этого все началось! Так что это все ты заварила – не я. Ты на все готова была, только бы победить. Явилась сюда. Раскомандовалась. Все ты!
– Не я! – топнула ногой Мэй.
За спиной у Аманды распахнулась задняя дверь «Мими», но закрывать ее никто не собирался. Наконец-то они все друг другу выложат. Мэй в ярости смотрела на Аманду. В ней бурлил гнев, переполнявший ее всю неделю, гнев на все, что сестра сказала и сделала, и за все, чего она не сказала и не сделала.
Трах!
Что-то затрещало – и по «Мими» прокатился грохот. Мэй и Аманда застыли. От следующего раската, еще сильнее первого, задрожали половицы. Что-то огромное свалилось откуда-то сверху, сокрушив собой все на свете. Ветхое строение ресторанчика закачалось. Мэй рванулась в «Мими», Аманда за ней: в кухню, оттуда к прилавку с кассой. Ничего. Но прогрохотало где-то здесь, рядом. Их кто-то подслушивал? Сюда пробрались? Или из машины?
Никого. Но обе двери – и задняя на веранду, и передняя на улицу – распахнуты настежь. Первой за порог вылетела Аманда, остановилась как вкопанная, и Мэй с разбегу врезалась ей в спину. Обе разом вскрикнули:
– Ой!
Щит, повешенный Кеннетом, чтобы закрыть выкрашенную Мэй пятнистую стену, свалился и, разбив горшки с цветами, рухнул на крыльцо, теперь усеянное землей и остатками рассады.
Мэй потянулась достать до места, где висела вывеска, и снова покраснела при виде своей работы и при воспоминании о том, с какой радостью стирала с лица «Мими» Амандину хохлатку. Она дотронулась до стены там, где Кеннет ввинтил петли для щита. Шуруп вырвался из доски, оставив в дереве уродливую рваную дыру. Дыра от петли с другой стороны выглядела еще хуже.
Склонившись над вывеской, Аманда вертела в руках петлю, крюк и все еще болтающуюся между ними короткую
