согласиться. Разве не понимает, что в их вечном споре Мэй признает ее правоту?
– Но ты же осталась. Ты здесь своя. Всех знаешь. Знаешь, кто тебе кофе варит, кто твоих детей учит. Дети растут там, где их все знают, а тебе не надо вечно вкалывать, чтобы чего-то добиться. Можно просто жить.
– В том-то и вся проблема, – горячилась Аманда. – Я, наверное, потому написала в «Кулинарные войны», что здесь ничего не происходит. Просыпаешься, встаешь, идешь на работу, приходишь, ложишься спать – и так по кругу. Каждый день одно и то же. А потом глядь, дети выросли, разъехались, а ты все еще распорядительница в ресторане, где уже сто пятьдесят лет курицу жарят. Ты раньше всегда именно об этом мне говорила. А если прошлое вспоминать, вот еще за что лучше бы тебе извиниться: помнишь, как ты тогда Фрэнка поносила? И про Гаса тоже много чего наговорила. Я, хотя Фрэнка любила… – Аманда замолчала и судорожно глотнула воздух. Сейчас заплачет, встревожилась Мэй. Губы у сестры прыгали, но она сдержалась. Помолчала, посмотрела на проезжавшие по главной улице машины, взъерошила себе волосы и снова заговорила:
– Хотя я его любила, очень хотела детей, и Гаса, и потом Фрэнки, вышло все совсем не так, как мне хотелось. И теперь с этим ничего уже не поделаешь, и надеяться тоже больше не на что. А «Кулинарные войны» таким же дерьмом оказались. Даже еще бо́льшим, чем я могла представить.
Мэй осторожно перевернула листок с рецептом Мими и опустила глаза на адресованную Фрэнни записку. Аманда права. Хорошего она про Фрэнка ничего не говорила. И выражений никогда не выбирала. Выходит, справедливо Джей ее укоряет за то, что она как танк прет. Но ведь Аманда была совсем молодой, остановить ее было некому, а она, Мэй, все-таки рассуждала здраво.
Тогда она одновременно и права была, и ошибалась. Ошибалась, потому что думала: сестра все на свете с легкостью преодолеет. Ошибалась, потому что и сама тогда была совсем зеленой. А может, главная причина заключалась в другом: ей самой, видно, тогда казалось, что, если Аманда вместе с ней поедет учиться, вместе с ней начнет переворачивать небо и землю и если вместе с ней будет любой ценой строить новую жизнь, эта новая жизнь станет реальнее и прочнее. Новая жизнь Мэй никогда не была особенно прочной. Не то что у Аманды: Фрэнк, дети… Да не только в них дело. Сейчас Аманда просто не хочет этого видеть.
– Ты меня за это тоже прости, – ласково сказала Мэй. Даже отвернувшись, она чувствовала на себе взгляд голубых глаз сестры. – Правда, прости. Я тогда, наверное, из ревности… Мне хотелось, чтоб ты была со мной, а не с Фрэнком. Но ты все правильно тогда сделала. И вы были отличной парой. И дети у вас прекрасные. Я сегодня на них смотрела – завидовала тебе. И тому, какие они у тебя выросли, и тому, что у тебя есть Нэнси, и даже тому, что, когда Фрэнк погиб, у тебя были родные стены и близкие люди вокруг. И никакие «Войны» этого не изменят.
Аманда вдруг вскочила на ноги. Сестра старается скрыть слезы, Мэй это ясно. Но то, что она услышала, ее все равно поразило:
– Оказывается, мне этого мало.
Аманда
Хватит изливать душу. Аманда протянула руку, забрала у Мэй листок с рецептом и сменила тему так круто, как можно сменить ее только с тем, кто понимает, когда продолжать разговор тебе больше невмоготу.
– а с деньгами как быть? Нэнси хочет все исправить, но я понятия не имею, как это сделать, а мама… Боюсь, она возьмет деньги Нэнси. – Она посмотрела на Мэй: вдруг сестра думает, что это выход из положения? Но Мэй молчала. – Понимаешь, у Нэнси совсем нет денег. Со стороны, конечно, никто не подумает, что она бедная. По крайней мере, всем кажется, что проблем с деньгами у нее куда меньше, чем у Барбары. Но это только со стороны. И если мы не выиграем…
– Вы не выиграете, – автоматически брякнула Мэй и показала язык.
Аманда поневоле рассмеялась:
– Нет, выиграем. Выиграем, расширимся и сделаем «Фрэнни» лучшим рестораном Канзаса. Мы с самого начала так и планировали. – Сказать ей или не сказать? Конечно, сказать. Она и так уже все сестре рассказала. – Но теперь я сомневаюсь, что нам все это нужно.
– Ты рехнулась? Ты все это устроила, все это сделала ради победы, а теперь не знаешь, нужно ли вам выиграть? – Мэй уставилась на сестру и снова посерьезнела.
– Я по-прежнему хочу выиграть. Ради Нэнси. И ради «Фрэнни». И мы обязательно победим. Просто я думаю, что сама я цыплятами уже сыта по горло. Ты давно говорила, что не надо мне этим заниматься. Но тогда ты ошибалась, а теперь это правда. Мне с цыплятами пора завязывать, пора понять, что я из себя представляю без всего этого. – Аманда обвела рукой вокруг. – Хотя чего я хочу, я и сама понятия не имею. И Нэнси тоже. Даже не знаю, хочет она с «Фрэнни» возиться или нет. Но мы все равно выиграем, – она поднялась с места и грустно улыбнулась, – из вредности.
Мэй тоже встала.
– Нет, не из вредности. – Мэй замолчала, и Аманда увидела на ее лице хорошо знакомое выражение: Мэй размышляет, Мэй что-то задумала. Аманда инстинктивно отступила на шаг. Схватив за руку, сестра ее остановила: – Что значит ты не знаешь, хочет ли Нэнси возиться с «Фрэнни»?
Проговорилась! Надо было об этом молчать.
– Она хочет выиграть. В этом, пожалуйста, не сомневайся. Что бы Мэй ни задумала, пусть не надеется, что «Фрэнни» откажется от выигрыша. – Только понимаешь, она сказала мне что-то странное. Когда я ей говорила, что готова попробовать жить по-новому, – Аманда перевела дыхание, и у нее в ушах снова прозвучали слова Нэнси, – она сказала: «Почему ты думаешь, что я захочу держать «Фрэнни» без тебя?»
– Да уж… Странно, – протянула Мэй.
– Нэнси совершенно не хотела меня ни в чем обвинить – она не мать. Похоже было, она всерьез говорит. Теперь я вообще ничего не понимаю.
Мэй задумалась. Только вот чем она так довольна? И Аманда поспешно добавила:
– Но это совсем не значит, что мы не хотим выиграть, даже не думай. Я же вижу, ты что-то задумала.
– Просто… если она не хочет… а что, если… – Мэй опять замолчала, постукивая носком туфли по деревянному настилу веранды и внимательно изучая пол. Аманда выжидала. Кажется, прошел чуть ли не
