Мортиарх вытягивал нас на свет, повсеместно насаждая мрак – официально разрешенным культом Матери-Уравнительницы будто подводя черту под теми работами, что вели его алхимики и чернокнижники. Теми работами, которыми одержим был он сам.
Граурон Искушенный стал его первейшим спутником на этом пути. Ярмарочный знахарь, которого привели к нему в день взятия Мукшина, из царского подземелья, в кандалах. «Я должен увидеть Вестника», – бормотал он, безумец, содержавшийся на нижнем ярусе царской Тайной Палаты, предназначенной для «помутненных» и политических преступников. Повезло, что попался на глаза князь-кесарю. Тот знал о страсти мортиарха к разнообразным колдунам и не мог не воспользоваться случаем и не принести ему дар. Хотел отвлечь мортиарха в поистине черный для него день.
Граурон был похож на восставшего из могилы мертвеца – в лохмотьях и кандалах, с голым серым черепом, серой морщинистой кожей. С черными, вовсе белков лишенными глазами, длинными черными ногтями и черными зубами. «Я знаю, как подчинить смерть, – сказал он мортиарху. – Ожидание мое затянулось, но час пробил. Лишь тебе, Вестник, я открою свою тайну».
Они взяли Мукшин, столицу царства. Мортиарх, слушая речи Граурона, сидел на царском престоле, с саблей на коленях, водя рукой по вытертому до блеска подлокотнику. Только что невозмутимый Ясудер принес ему весть: «Царевна Злата, о судьбе которой вы спрашивали, увидев через окно наших воинов, въезжающих во двор отеческого Окраинного дворца, приняла яд».
Безумие нашло на него, и он личным приказом велел воинам то, за что карал прежде, – грабить и жечь, насильничать и убивать в захваченной царской столице. У каждого из них был зуб на прежнюю власть, и они бросились на торговые ряды и боярские и купеческие палаты, коих в Мукшине было не счесть. К небу вскинулись истошные женские крики и языки пламени. Мортиарх сидел посреди ада, в самом центре его, в престольном зале царского дворца. На высоком троне, вырезанном из драгоценного бел-древа в виде обвивших друг друга шеями ладийских лебедей. С саблей на коленях, он молча смотрел перед собой, не слушая курьеров, прискакавших с донесениями о бесчинствах, не слушая военачальников, пытавшихся образумить. Сомкнув тонкие губы, молчал и поглаживал по стертому до блеска подлокотнику – крутому изгибу лебединого крыла. Бело-голубое ладийское знамя, с царским лебедем, верным и милосердным, успели уже сорвать, бросив перед ступенями зала, каждого входящего приглашая вытирать об него сапоги, а вместо него вывесили мортиархов черный стяг – с расправившим крылья серебряным соколом, беспощадным и гордым.
Он слушал чародея и знахаря Граурона, обвиненного в черном колдовстве, казнь которого отложена была престольным наместником Светозаром, чья голова ныне была вздета на пику над северными мукшинскими вратами, только из-за того, что к столице подступили мятежники. Слушал его и вспоминал, как впервые увидел царевну Злату, еще до всех своих блистательных завоеваний, до всех своих позорных падений.
Звали его тогда просто Ксаня. Мальчишка тринадцати лет, он брел через базарную площадь, неся завернутую в холстину доску в лавку купцу Любиму, старому отцовскому сослуживцу, для которого он малевал вывески. Послышались крики тиунов, щелканье кнутов и лихой посвист – через толпу двигался возок царевны, сопровождаемый стражей в синих кафтанах с золотыми позументами и в ярко-алых шароварах. Народ поспешно сдергивал шапки, сгибался в поклонах, а он стоял – высокий, нескладный и прямой, как палка, смотрел на украшенный золотым лебедем царевнин возок, несущийся среди согнувшихся цветных спин… Пока не ожгло его по локтю кнутом одного из конвойных, и тогда он тоже содрал шапку и согнулся пополам. Но то, что хотел увидеть – он уже увидел. В окошке на миг промелькнули тонкое нарумяненное лицо, золотые косы, алые губки… Тонкие пальчики придерживали золоченую шторку, и любопытно глянули широко распахнутые голубые глаза в тени пушистых ресниц…
Разорванный кнутом рукав не давал забыть о той встрече до самой ночи. А когда пришла ночь, Ксаня все ворочался с бока на бок, никак не засыпая, и все пытался понять, что ему мешает. Когда понял – успокоился. Закрыл глаза и провалился в сон. И во сне видел тонкие белые пальцы, с длинными ногтями, выкрашенными густо-винным цветом, что придерживали золотую шторку. Во сне уже понимал – теперь не будет ему другой жизни, кроме как добиться ласкового прикосновения этих пальцев, радости сплести их со своими пальцами, счастья держать их в своей руке, перепачканной краской. Рано или поздно, любой ценой.
Граурон сказал ему, сидящему теперь на мукшинском престоле, с сомкнутыми губами и застывшим взглядом: «Я знаю, что тревожит вас, мой Господин, и я знаю, что надо делать».
Все были против, никто из его свиты не доверял этому безумцу с маслянисто-черными, нечеловеческими глазами. Но никто не осмелился спорить, он уже тогда был – мортиарх, хотя никто из них тогда не мог предположить, что появится когда-нибудь в Ладии такой титул. Но всю ту власть, что будет заложена в этот титул, вся его свита ощущала уже тогда.
Запершись в верхних хоромах царского Окраинного дворца, двое суток Граурон колдовал над телом царевны, запретив входить всем, включая самого Лександра, изредка давая через приоткрытую дверь поручения приставленным к нему людям. Они выполняли беспрекословно все, что бы он ни приказал. Принести ли истопленного оленьего сала, или кофейных зерен, или живого черного петуха, или грубую нитку, иглу и масляную лампу. Грабежи и погромы в городе к тому времени сами собой сошли на нет. Нечего было больше грабить, некого было больше громить. Лишь воронье, радостно галдя и переговариваясь, хлопая крылами, пировало теперь на исходящих дымом развалинах столицы, которую велеречивые вистирские пииты называли «искристой жемчужиной средь мрачных северных болот».
Когда же истекли вторые сутки, Лександр, так и не сомкнувший глаз, не желая больше ждать, сопровождаемый следующим за ним как тень Ясудером, вошел в верхние покои – он увидел царевну. Он понял, что Граурон выполнил обещанное и, значит, заслужил обещанную ему в обмен жизнь. Но он понял также, почему по приказанию покойного Светозара ярмарочный знахарь с черными глазами без белков дожидался казни на нижних ярусах подземелья Тайной Палаты, среди безумных убийц и преступников, угрожавших царскому венцу.
Царевна стояла посреди комнаты, облаченная в белую ночную рубаху, через тонкую ткань просвечивало стройное девичье тело. Лександр вглядывался в ее тонкое лицо в алых завитках ритуального рисунка, выведенных пальцем Граурона кровью черного петуха. Смотрел на ее ярко-золотые тяжелые косы, падавшие на грудь, остриями напряженных сосков натягивавших ткань рубашки. На синие губы, тонкой строчкой прошитые ниткой. В широко распахнутые глаза ее – голубые, как сапфиры чистейшей воды, в тени пушистых ресниц, без единого проблеска мысли и чувства. Она была неподвижна и холодна, и лишь тонкие иссиня-бледные пальчики, на которых проступала каждая тончайшая жилка, потянулись к нему, поманили приветственным жестом.
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
