Говорили, что, узнав об этом, князь-кесарь Большаков велел подать водки, сказав: «Хороня мою кухарку, ныне чествую мою повелительницу», стал пить. Пил целую неделю или две, до того как присутствие его не понадобилось срочно на Совете Архиличей и ему не пришлось рано поутру приводить себя в порядок, купаясь в проруби и обтираясь снегом.
Вермилия Благословенная, покорившая черное сердце мортиарха, очаровавшая весь его двор, всех его вассалов и наместников, всех заграничных посланников и владык, что имели удовольствие беседовать с ней, включая даже джаферского визиря, даром что тот был евнухом… Вошедшая с тяжелой руки мортиарха в наши жизни, став нашей правительницей. Как и он сам – вездесущая и неотъемлемая от этой страны и этого города, ныне засыпаемого листопадом. Мортиарх пережил даже ее, Благословенную государыню, сопровождавшую его во всех поздних походах, подарившую ему двух мальчиков, хохотунов и непосед, ничем не похожих на своего мрачного отца и, как показало время, совершенно неспособных к правлению.
Он пережил все три своих страсти и всех тех уличных девок, трактирных потаскушек и походных шлюх, что охотно отдавались ему за звонкую монету, а он равнодушно брал их, будто выполняя давным-давно заученный ритуал, не сбрасывая с плеч своей медвежьей накидки, не снимая с ног своих змеиных сапог с серебряными носами-черепами. Он пережил всех своих сподвижников, кроме старца Большакова, первым из вельмож осмелившегося пройти через то Превращение, что некогда продемонстрировал им Граурон.
Он пережил всех своих врагов – от вистирского кесаря до адримуского Пасынка, но даже он – наш Бессмертный и Вечный, наш мортиарх, хотя в это невозможно было поверить, оказался не вечен.
Мортиарх ушел, а за распахнутыми витражными окнами его громадного и чудовищного, пестрого и безвкусного терема-дворца дышал и жил его город, сердце его империи. Горожане не оплакивали его, потому что давно смирились с его кажущимся бессмертием. Потому что давным-давно позабыли о его существовании. Как и его величественные хоромы, ставшие прижизненным памятником-склепом, он, сперва так пугавший и восхищавший своими ужасающими нечеловеческими пропорциями, своим темным величием, своей неуместностью в мире живых, сроднился с нашим зрением. Стал неотъемлемым, незаменимым и… незаметным. Как рука или нога, ухо или нос, как всякая часть тебя, что считаешь неотъемлемой, истинную важность ее присутствия в твоей жизни начинаешь замечать, лишь потеряв…
Потеряв его, мы поняли, как необходим он нам был. Пугало ушедшей эпохи, страшный старик, слепленный будто не из плоти и крови, а из пепла, железа и льда. Бессмертная мумия, чьим истинным знаменем был вовсе не серебристый сокол на черном поле, но страшный лик Матери-Уравнительницы, девы-с-косой, что в Величальные Дни примеряют на себя пригожие девицы – черные провалы глаз, перевернутое сердечко носа, оскал голых зубов. Влюбленный в смерть, мортиарх и нас приучил любить ее, сроднил с мыслями о ней. Избавив навсегда, от рождения и до встречи с Ней, от сомнений и страха.
Листопад стал вестником его ухода. На смену ушедшему мортиарху в Яргород входила осень – в шорохе сухих листьев цвета багрянца, фуксии и золота, в мрачно-торжественном вдовьем уборе. Единственная плакальщица по ушедшему заморосила по улицам и крышам, зубцам стен и флюгерам башен скучным серым дождем.
Александра Давыдова
Третья смена
Научный руководитель у аспиранта Ильи Гвоздарева был зверем. Просто чудовищем. Хотя нет – закрыв глаза, Илюша представил себе сначала бурого медведя, потом крокодила, и почему-то оба они показались гораздо приятнее, чем профессор. Особенно если учесть, что ни тот ни другой не посылали своего аспиранта в полшестого утра на другой конец города. Причем не обычного утра, а на следующий день после свадьбы. И теперь, конечно, все родственники и гости смотрели десятый сон, свежеиспеченная жена обиженно сопела в подушку, а Илья тащился в набитом автобусе на вертолетный завод, чтобы срочно начать собирать материал для диссертации – о предельно допустимой концентрации вредных веществ в воздухе рабочих цехов. Он тщетно пытался дремать, прислонившись к поручню, и думал над правильной формулировкой. Нет, вовсе не зверем был его научный руководитель, а натуральным чудовищем.
В тот самый момент, когда на Илью снизошло это прозрение, автобус затормозил и водитель – подозрительно бодрым голосом для такого времени суток – провозгласил остановку «Вертолетный завод». Гвоздарев пробился к дверям, отдавив всего пару ног и будучи обруган лишь трижды, и вывалился с грацией только что разбуженного медведя-шатуна на тротуар. Потирая щеки и ежась от утренней прохлады, он направился к проходной, где, по словам профессора, Илью должен был ждать пропуск.
Лучи восходящего солнца отражались в маленьких окнах заводских корпусов, и казалось, что вся эта промышленная громада злобно и внимательно рассматривает незваного гостя. «Чего только с недосыпу не придумается!» – хмуро подумал Илья, поморщился и тоскливо побрел искать начальника четвертого цеха, при помощи которого ему теперь предстояло трудиться на благо советской науки как минимум полгода. А неприятная, как назойливый комар, мысль «и каждое утро этого полугода тебе придется вставать так же раненько» дополнила общую картину аспирантских страданий.
Дениса Агеева устроили на завод по знакомству. Сразу выхлопотали третий разряд – замечательно, не придется начинать с ученика – и обещали хороший оклад. Но почему-то ни первое, ни второе его не радовало так, как должно было.
– Сам виноват, что из института вылетел! – эту фразу его жена повторяла ежедневно. Как минимум – по два раза.
– Сама бы попробовала анатомию сдать, хотя бы на тройку, угу, – бормотал Денис себе под нос. Ни в коем случае не громко. А то «ты сама бы» зацепится за «да на себя посмотри», и покатится ссора, как снежный ком с горки. Какой смысл ссориться, если и так все вполне понятно и грустно?
Из института вылетел, отслужил в армии. Когда попробовал восстановиться, выяснилось, что почти все забыл – химия и биология подозрительно быстро выветрились из головы под аккомпанемент вышагиваний по плацу. Пока тыкался туда-сюда, пытаясь пойти учиться хоть куда-нибудь, хотя бы в педагогический, жена потихоньку закипала. Еще бы – жили на ее деньги. А много ли швея на фабрике получает? Родители вовсе не горели желанием помогать: парень взрослый, уже успел жениться, в армию сходить – пусть сам вертится.
В итоге единственным проблеском в темноте безденежья оказался завод. Не шарикоподшипниковый, конечно, и даже не сельхозмашиностроения, а – возвышенно! – вертолетный, но душу Денису это не грело. По крайней мере, раньше он даже и представить себе не мог, что придется работать слесарем. Пусть даже сразу – третьего разряда.
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
