Зураб Дадешкелиани обнялся с Гулько.
– Последний раз тебя, Федор, прошу: не валяй дурака, поехали!
– Последний раз, ваше благородие, говорю: извиняйте… Прощайте, не поминайте лихом. Бог даст, свидимся еще когда…
– Дина, Мерико, прощайтесь с цыганами, – отрывисто бросил Зураб. – Время вышло.
Мери молча упала в объятия старой Насти. Дину взволнованные цыганки передавали из рук в руки, обнимали, целовали, наперебой желали всего на свете. На Копченку она взглянула вопросительно, но та, не задумываясь, стиснула ее сильными, дочерна загорелыми руками так, что Дина охнула.
– Удушишь, глупая… – слегка отстранившись, она пристально, с едва заметной усмешкой посмотрела в лицо Юльки. – Что, рада небось, что я навек уезжаю?
– А ты думала – нет? – серьезно ответила Копченка. – Все равно я до самой смерти за тебя молиться буду. Обещала же. Я добро помню. Спасибо тебе, за все как есть спасибо, прощай. Береги тебя бог…
– И ты будь счастлива. – Молодые женщины молча, крепко обнялись. Захныкал разбуженный малыш, и Копченка поспешно склонилась над ним.
Зареванная тетка Ульяна вдруг завопила так оглушительно, что перекрыла гудок «Святой Софьи», и половина толпы на пристани обернулась к цыганке.
– Динка! Дэвлалэ!!! Главное-то самое забыли, вот курицы! Возьми, возьми скорей, девочка, прячь, это тебе! И Меришке!
– Что это? – спросила Дина, машинально принимая из рук цыганки небольшой узелок, связанный из красного в горошек платка. Узелок, несмотря на величину, был тяжелый.
– Так золотишко ж! Мы все в платок покидали, у кого сколько было… Там же, за морем, невесть что еще ждет вас, а есть-то каждый день хочется! Распродашь, авось на первое-то время хватит… Чего отпихиваешь, дура, бери! Родню обидеть хочешь?! Да там же половина твоего, мало ли ты за это лето в табор принесла? А за нас не бойся, мы конями знаешь как теперь богаты?! Мужики всем святым с утра до ночи молятся, чтоб власть этот табунчик на свою ривалюцию не отобрала!
– Спасибо… – сквозь слезы прошептала Дина, пряча узелок в сумочку. А старая Настя сунула в руки внучке узел побольше.
– А это – кура! И картошка печеная! И канорэ, как ты любишь! Кто знает, когда поесть удастся! А мужик – он как лошадь, не покормишь – с места не тронется!
У Мери на шее висли молодые цыганки. Брашка и Симка откровенно ревели и даже отказывались обниматься с уезжавшей подружкой:
– Бессовестная, бросаешь нас!
– Чаялэ, может, увидимся еще… – беспомощно шептала Мери. Горло давила жестокая судорога, говорить было невыносимо.
– Как же! Увидимся! На всю жизнь это! Ой-й-й, дэвлалэ, вот ведь горе-то какое-е-е…
– Замолчите, дуры! Доведете девку своим воем совсем! – зарычал на них дед Илья.
Мери подняла на него измученные, полные слез глаза.
– Эх-х… Прощай, невестушка. – Старый цыган крепко, до боли обнял ее, притиснув к синей сатиновой рубахе. – А ведь как мы-то с бабкой надеялись…
– Замолчи, дурак старый! – в сердцах крикнула Настя. – Замолчи, всю душу вырвал! Девочка моя, девочка моя, де-воч-ка моя…
– Даери… – с горестным всхлипом вырвалось у Мери. Но воздух над зеленым от холода морем разрезал еще один долгий гудок: это гудел уже «Безмолвный», готовясь отчаливать.
Дина бросилась по сходням вслед за Зурабом. Мери предложил руку стоявший рядом Бардин. Толпа цыган в который раз взорвалась слезами и пожеланиями, семья полковника Дадешкелиани вместе с последними ранеными поднялась на борт эсминца. И почти сразу же «Безмолвный» отчалил от пристани, и над толпой взметнулись платки и машущие ладони.
– Ну, вот и все… – вытирая слезы, прошептала старая Настя. И, внезапно вспомнив о чем-то, быстро огляделась вокруг. Лицо ее стало удивленным и испуганным одновременно, она тронула за плечо мужа. – Илья, а где Митька-то? Он, спаси бог, на корабль за ними не пролез?!
– Еще чего… Совсем с ума сошла? Я все время поглядывал, покуда вы завывали… – Старик ожесточенно мотнул головой в сторону мола.
Настя сощурилась и увидела на самом конце каменной стрелки знакомую сутуловатую фигуру в шинели внакидку. Митька стоял один, повернувшись к отходящему кораблю. Видно было, как ветер яростно треплет всклокоченные волосы Мардо и полы шинели.
– Слава тебе господи… – пробормотала Настя, перекрестившись. И с новой силой залилась слезами, глядя вслед отходящему эсминцу, с борта которого смотрели на берег навсегда покидающие Россию люди.
Полоса воды между «Безмолвным» и портом становилась все шире, и Мери, держась за стальной леер, не сводила с нее глаз. Слез княжна больше не вытирала, и они текли свободно, без конца. Не оборачиваясь, девушка знала, что за спиной ее точно так же смотрят на удаляющийся берег Дина и Зураб. Рядом с Мери стоял, что-то говоря и сжимая ее холодную, дрожащую руку, Бардин. В двух шагах громко, отчаянно плакала какая-то женщина, мужской голос тихо ругался страшными словами. Тоскливо кричали чайки. Мери закрыла глаза, и память, беспощадная память в который раз взметнулась перед ней волной. Сенька… Сенька… Огромные черные глаза из-под взлохмаченных волос, сумрачный взгляд. Сильные руки, широкие твердые плечи… Где ты? Больше никогда… Никогда, никогда… Ни его… Ни других… Никогда больше…
«Ты же нам родная, ты – наша…»
«Я не хочу уезжать…»
«Цыганка свою семью не бросит…»
– Я не брошу… Да, не брошу… – прошептала Мери сквозь зубы.
– Что вы сказали, княжна? – наклонился к ней Бардин.
Мери не ответила. «Безмолвный» начал разворачиваться для выхода на рейд.
В это время узкий солнечный луч внезапно прорвался сквозь облака и разом вызолотил забитую людьми палубу эсминца и стальное ограждение. Солнечные блики запрыгали на коротких морских волнах у борта, сделав их на миг по-летнему теплыми и ласковыми. Подавшись вперед, Мери смотрела на них расширившимися глазами. И решение пришло в ту же минуту, и горькая судорога мгновенно отпустила горло. Резко вытерев рукавом слезы, Мери рванула завязки накидки под подбородком.
– Володя, подержите…
– Мери, что с вами? – с испугом спросил Бардин, машинально ловя упавшую ему на руки тяжелую накидку. Следом полетел теплый шерстяной жакет.
Мери порывисто повернулась к брату и крепко прижалась к нему.
– Зурико, ты… Ты мне самый родной, но я не могу… Прости… Диночка, прости меня!
– Мери, в чем дело? – Зураб недоумевающе сдвинул брови.
Сразу все понявшая Дина, смертельно побледнев, вскричала:
– Не смей, несчастная, ты сошла с ума!!! Прокляну, не смей!
Но на палубу уже один за другим упали тяжелые ботинки, и Мери, оставшись в белой батистовой блузке и юбке, молча, стремительно перемахнула через леер.
