правиле, согласно которому «провалившийся» разведчик отводился от загранкомандировок. Со временем эта линия была пересмотрена, и к решению подобных задач стали подходить дифференцированно и более гибко. Должен еще заметить, что американцев очень интересовал вопрос о кадровых перестановках. То есть я хочу сказать, что они стремились быть в курсе всех перемещений и назначений офицеров нашего ведомства.
— Сколько по времени продолжалось ваше сотрудничество с Диллоном?
Поляков еще раз убедился, что следователь располагает полной и достоверной информацией о его жизни и работе за границей. И, изумленно выдохнув, признался:
— Встречи с Диллоном я прекратил только после того, когда резидент КГБ в Индии Яков Прокофьевич Медяник сообщил о принадлежности Пледа к ЦРУ США. К тому времени я получил звание генерал-майора и потому не стал искушать судьбу, доложил сразу в Центр. Ответ получил незамедлительно: дальнейшие контакты с Пледом прекратить. Однако я продолжал встречаться с ним, но теперь уже на конспиративной основе, в номерах делийских отелей «Ашока» и «Оберой».
— Так сколько же времени вы находились у него на связи?
— Два года. На последней, одиннадцатой по счету встрече Диллон ознакомил меня с разработанным в Лэнгли быстродействующим, малогабаритным приемо-передающим устройством под названием «Брест». Размером со спичечную коробку, этот передатчик мог накапливать большой объем шпионской информации и «выстреливать» ее в течении двух-трех секунд в окно жилого или служебного помещения американцев на расстоянии до ста метров. Возвратившись из командировки в Москву, я провел девять сеансов ближней радиосвязи с использованием быстродействующего передатчика «Брест».
Духанин: Кем подбирались места для проведения такой радиосвязи?
Поляков: Все места для такой радиосвязи подбирались американцами, я к этому никакого отношения не имел. Меня лишь обязывали работать в Москве на определенные квартиры, в которых проживали сотрудники американской разведки. При этом мне рекомендовалось в целях безопасности вести связь с различных точек в Москве. По мнению американцев, этого было вполне достаточно для того, чтобы избежать возможности выявления моих радиосигналов в эфире, их расшифровки и захвата меня с поличным. Вместе с тем они не были уверены в абсолютной безопасности и поэтому проинструктировали меня в отношении линии поведения. Например, если я буду замечен кем-либо с радиоаппаратом в руках и буду при этом в военной форме, то мне предлагалось объяснять наличие данного устройства тем, что это связано со служебной деятельностью по линии Министерства обороны. Если же буду в гражданском, то рекомендовалось сослаться на принадлежность к органам КГБ. Речь шла, разумеется, о случайных людях, которые могли заметить мои манипуляции с передатчиком. При этом Диллон предупреждал еще о том, что все передачи записываются и фиксируются соответствующими службами советской контрразведки, а потому существует возможность световой раскладки сигналов радиопередатчиков и возможной расшифровки сообщений. А что касается конкретных мест проведения мною сеансов радиосвязи, то они осуществлялисьпрямо из троллейбуса с улиц 26-ти Бакинских Комиссаров, Большой Полянки, Ленинского проспекта и Садового кольца.
Д.: Дайте показания, как вы могли работать в троллейбусе с передатчиком при наличии в салоне пассажиров?
П.: В этих случаях я старался расположиться у заднего бокового стекла транспортного средства спиной к пассажирам. Радиопередатчик находился в боковом кармане пальто или костюма и был обращен в сторону посольства или места проживания радиокорреспондента. Проезжая мимо, я нажимал на кнопку передатчика и производил тем самым выброс информации в эфир. Для получения ответа о ее приеме мне не требовалось ничего делать. Все это осуществлялось в автоматическом режиме.
Д.: Дайте точные показания, какие сведения были собраны вами для американской разведки, когда вы находились в Москве в 1976–1979 годах?
П.: В этот период мною было передано американцам довольно много секретных материалов. После командировки в Индию я был назначен начальником третьего разведывательного факультета ВДА. Это открыло мне еще больший доступ ко всем материалам спецбиблиотеки и позволило знакомиться со многими служебными и совершенно секретными документами всех оперативных подразделений ГРУ под предлогом сбора информации для подготовки диссертации. Кроме того, я, как генерал, был вхож в некоторые кабинеты Генштаба Вооруженных сил СССР. Все это, вместе взятое, позволяло мне без помех собирать, накапливать и хранить дома, на даче и в служебном помещении различные шпионские сведения. Одни из них были пересняты на фотопленку и хранились в непроявленном виде дома, другие — держались в голове… А память у меня была хорошая…
Д.: Дайте, пожалуйста, показания, что именно вы выдали в Москве американцам? И каким образом вы делали это?
П.: Во-первых, я переснял и затем передал через тайники фотопленки со списками выпускников трех факультетов академии. Выпуск 1978 года состоял из пятидесяти двух офицеров первого факультета и ста восьми — второго и третьего факультетов. Выпуск 1979 года, соответственно, — шестьдесят семь и сто двадцать человек.
Д.: Получается, что на 352 молодых разведчиках вы поставили крест, разрушив все их планы на дальнейшую жизнь. Неужели вы никогда не сожалели о том, что сделали тогда? И не только тогда, а и в предыдущие годы, когда вы предавали своих сослуживцев и их агентов?
П.: Нет, об этом я не сожалел.
Д.: Но предавать своих коллег и нелегалов, которых вы готовили к выводу в США, — это же надо быть Иудой Искариотом!
П.: Значит, таковым я и являюсь.
Д.: А как вы относитесь к тому, что двадцать пять лет вы нарушали присягу и изменяли своей Родине?»
П.: А никак. Родина для меня — понятие абстрактное.
Д.: Вот если бы вы поставляли американцам, скажем, только экономическую или политическую информацию, то это еще куда ни шло. Но когда вы предавали и ставили на кон жизни сотен людей, то это уже переполняет меру всего возможного.
Лицо генерала перекосилось. Уставившись на следователя мрачным взглядом, он раздумывал — стоит ли отвечать на сказанное. Потом, нервно забарабанив пальцами по рядом стоявшей тумбочке, он глубоко вздохнул, выпрямил спину и произнес:
— Да, я легко предавал всех, кого знал. Я вынужден был это делать!
Следователь молчал.
— Потому, что с первых дней вербовки фэбээровцы считали меня подставой КГБ, а я, чтобы переубедить их в этом и завоевать их доверие, вынужден был выдавать и шифровальщиков, и разведчиков-нелегалов, и агентов из числа иностранцев, не говоря уже о своих коллегах из ГРУ и КГБ. Больше всего удивляло меня то, что чем ценнее была моя информация, тем паче они склонялись к тому, что КГБ для закрепления внедрения меня к ним якобы подпитывало невероятно важными сведениями, которые невозможно было перепроверить. Когда же я был передан на связь в Бирме сотрудникам ЦРУ Флинту и Алвину Капусте, а в Дели
