В отличие от него, Бернард Вули обратил на это внимание – слишком уж удобной и своевременной оказалась эта информация, и серьезно задумался над ее вероятным источником.
Позднее, в тот же самый день, он частным образом переговорил об этом с сэром Хамфри, который должным образом отразил их разговор в своих личных дневниках. – Ред.)
«Четверг 19 июля
БВ попросил меня поподробнее рассказать ему о слухах в отношении предполагаемой отставки ДБ в связи с принятием осеннего бюджета.
Оказывается, ему ничего не было известно о каких-либо намерениях министра занятости подавать в отставку по причинам осеннего бюджета. Мне не было известно об этом также.
Он с удивленным видом поинтересовался, так ли это на самом деле, и я попытался, как мог, разъяснить ему суть вопроса. Прежде всего, я никогда не заявлял, что это правда. Моими словами тогда, как мне помнится, были: насколько я понимаю… В этом случае всегда остается возможность того, что я что-то понял не так или, по крайней мере, не совсем так.
Бернард попробовал поймать меня на слове:
– Значит, на самом деле вы не уверены, что это правда?
Да, не уверен. Равно как и в том, что это не правда. Скорее всего, это могло бы быть правдой.
Бернард заметил, что правдой могло бы быть все, что угодно. Я поздравил его с тем, что он наконец-то понял всю суть вопроса. Увы, боюсь, я несколько поторопился, поскольку Бернард, похоже, все еще не до конца понял, почему я сказал ПМ, что Дадли Беллинг ушел бы в отставку в любом случае. Лично мне ответ тогда казался вполне очевидным: чтобы ПМ чувствовал себя лучше!
В заключение нашего короткого разговора Бернард выразил сожаление в связи с предстоящим уходом из Кабинета нашего министра занятости. Да, конечно же, жаль! Но иного способа остановить его чудовищный план, полагаю, просто не было».
(Продолжение дневника Хэкера. – Ред.)20 июля
Сегодня мне в голову неожиданно пришла великолепная идея!
Я сидел в кабинете, в очередной раз просматривая свое пресс-коммюнике, которое должно выйти в ответ на крайне раздраженное выступление Дадли Беллинга и представить меня как сильного, уверенного, мудрого и по-настоящему заботливого государственного деятеля.
Один из абзацев текста, подготовленного нашим пресс-атташе Малькольмом Уорреном, пришлось переделать, и теперь он звучал приблизительно следующим образом:
«…предложенный им план находился в стадии детального изучения, в ходе которого выяснилась опасность, что его реальная стоимость окажется намного выше того, что ожидалось, не гарантируя при этом адекватного выполнения поставленных целей в важнейшей области снижения уровня безработицы. Поэтому столь внезапная, собственно, ничем особым не мотивированная отставка нашего министра занятости лично меня одновременно и глубоко озадачивает, и искренне печалит».
Мы с Хамфри пили утренний кофе и с удовольствием смотрели в окно: прекрасная погода, ласковое солнце, великолепный парад королевских конных гвардейцев на плацу прямо под нами… Тем не менее, меня все еще немного печалила потеря в общем-то совсем неплохого коллеги и, самое главное, отличного плана, плана, который на самом деле мог бы помочь нам снизить уровень безработицы. И тут меня вдруг осенило!
– Хамфри, – подчеркнуто спокойным тоном обратился я к секретарю Кабинета. – А ведь теперь, когда министра занятости уже больше нет, нам ничто не мешает вернуться к его плану, вам не кажется?
Вначале ему, похоже, так не казалось. Равно как и моему главному личному секретарю, поскольку на их лицах одновременно отразилось выражение крайнего недоумения и ужаса. Полагаю, их неприятно поразило, что на самом деле великолепная мысль пришла не им первым, а мне!
– Неужели вы не видите? – терпеливо начал я им объяснять. – Мы же можем приступить к его практической реализации. Причем теперь это будет выглядеть не как моя слабость, а, скорее, как проявление твердости и решительности.
– Да, но весь смысл заключался в том… – начал было Хамфри и тут же остановился. Вид у него был на редкость смущенный.
– Заключался в чем? – бросив на него пристальный взгляд, поинтересовался я. – Надеюсь, не в том, чтобы похоронить план перемещения, так ведь?
– Нет! Конечно же, нет, весь смысл заключался в том… в том, чтобы укрепить ваш авторитет!
– Вот именно! – сказал я.
Наконец-то до него дошло. Иногда не сразу, но рано или поздно до него всегда доходит.
Итак, все разрешилось как нельзя лучше. Вернув тот самый план, я смогу самым убедительным образом доказать всем, что никогда не был против него. И к тому же это наглядно продемонстрирует всему миру полную бессмысленность демонстративной отставки Дадли. Не говоря уж о том, что избавившись от этого предателя, я недвусмысленно дам понять всем остальным, что становиться мне поперек пути – дело бесперспективное и весьма опасное.
– Внесите вопрос о перемещении части наших вооруженных сил в повестку следующего заседания Кабинета, – попросил я Хамфри твердым и уверенным тоном человека, не терпящего никаких возражений!
– Да, господин премьер-министр, – ответил он, задумчиво глядя на меня…
11
Государственные тайны
27 июля
Прошла всего неделя с тех пор, как мне пришлось уволить Дадли Беллинга, человека, которого я считал старым другом и доверенным соратником. Трудно даже представить, какую горечь и боль мне пришлось испытать, когда сэр Хамфри открыл мне глаза на моего «верного друга». На то, что он плел против меня заговор!
Всего неделя, а передо мной уже новая и не менее серьезная угроза, причем на этот раз оттуда, откуда я ее меньше всего ожидал: мой предшественник, бывший премьер-министр, представил последнюю главу своих мемуаров в аппарат секретаря Кабинета для получения разрешения на опубликование, и эту публикацию надо во что бы то ни стало предотвратить!
В самом начале утреннего заседания комитета Кабинета к нам присоединился сэр Робин Эванс – заместитель генерального прокурора, пара младших чиновников из его департамента, сэр Хамфри и Бернард, мой главный личный секретарь.
(Заместитель генерального прокурора был одним из двух высших представителей органов правосудия в правительстве. Вторым был сам генеральный прокурор. Сэр Робин был известен своим пристрастием к буквально казуистическому толкованию поступков своих политических коллег, за что и получил от них вполне заслуженное прозвище «святоша Эванс». – Ред.)
Сегодня его определения, впрочем, как и всегда, были предельно точными и не вызывающими ни малейших сомнений.
– Как вам хорошо известно, коллеги, мы уже одобрили главы с первой по седьмую. Глава восемь лично у меня также не вызывает никаких сомнений, поэтому…
– Позвольте, позвольте, – перебил я его. – А вот лично мне кажется, в ней содержатся некоторые в высшей степени сомнительные положения.
– Такие как?… – не скрывая удивления, спросил Робин.
Поскольку я накануне весь вечер и даже часть ночи провел, снова и снова перечитывая эту чертову главу, мне не пришлось ничего вспоминать – ответ был у меня под рукой.
– Такие как, например, на странице двести одиннадцать, – и я подвинул эту страницу через полированный стол Робину.
Он пробежал глазами выделенный мной отрывок и холодно посмотрел на меня поверх своих узеньких очков в позолоченной оправе.
– Тут говорится только о том, что на заседаниях Кабинета министр административных дел всячески поддерживал предложение о расширении селлафилдской ядерной электростанции, но публично выступал против него.
Неужели он не способен увидеть суть проблемы?!
– Но ведь речь там идет обо мне! Я был тем самым министром!
– Но, господин премьер-министр, речь ведь не идет об утечке, связанной с безопасностью…
– Речь идет о том, что это неправда! – с негодованием в голосе произнес я.
– Да нет, документация вполне впечатляющая, – бесстрастно возразил он. («Вполне впечатляющая» на языке Уайтхолла означала «неопровержимая». – Ред.)
Его ледяные голубенькие глазки, казалось, поблескивали в предвкушении чего-то необычайно забавного. Хотя лично мне все это забавным отнюдь не казалось.
– При всем уважении к вам, господин премьер-министр, – как ни в чем ни бывало, продолжил Робин, – если здесь содержится некое клеветническое заявление против вас, то это предмет судебного расследования после публикации соответствующего материала, но никак не решения о степени отношения к вопросам государственной безопасности до того. Так что…
Я снова решительно перебил его:
