Читаем без скачивания В плену Левиафана - Виктория Платова

— Ну же! — шепчет лейтенант. — Ну же, давай!..

Никакими мольбами не подогнать упрямую каплю, и с рукой творится что-то неладное: Нанни больше не чувствует пальцев. Они онемели и не сгибаются: такое случается, если окажешься без рукавиц в лютый мороз.

Это — самое простое объяснение, пришедшее в голову лейтенанта, вот только он, выросший в Африке, никогда не сталкивался с лютыми морозами. Да и здесь, в горах, он до сих пор счастливо избегал обморожений. Тут холодно, да, но не настолько, чтобы руки потеряли чувствительность. Вернее, одна рука — та, которую он проткнул ножом. Со второй все более или менее в порядке, все пальцы двигаются, самое время смахнуть ими каплю!

Ничего не получается.

Капля словно примерзла к коже, да и кожа странным образом изменила цвет. Теперь она землистая, с проступающими кое-где темно-фиолетовыми пятнами.

Это — рука мертвеца!

Нанни не сталкивался со вселенским холодом, но он отлично знает, что такое мертвецы. Интересно, откуда он это знает? Ах, да.

Лейтенант берсальеров Нанни Марин, любящий муж и отец.

Определение «любящий муж и отец» вряд ли поможет: любящие не признают наличие такого феномена, как смерть, предпочитают не замечать его. Смерть может случиться с кем угодно, но только не с теми, кто им дорог, — так устроено мироздание любящих людей. И ничего с этим не поделать, пока существует сама любовь. Остается — «лейтенант берсальеров».

Воин.

А воины видят смерть чаще, чем кто-либо другой. Нанни — не исключение. Он просто не может быть исключением, исходя из одежды, в которую облачен. При нем имеется оружие и рация, работающая на армейских частотах. Правда, воссоздать картину военного бытия не получается, сколько бы Нанни ни старался. И темно-фиолетовых пятен на ладони становится все больше, как будто под слоем эпидермиса уже запущен процесс распада. Как остановить его, лейтенант не знает, пальцы еще живой руки царапают мертвую — ощущение такое, что она покрыта тонкой коркой льда.

Теперь Нанни становится страшно по-настоящему. Он — один в этой сторожке, даже Селеста куда-то запропал. В последнее время они стали неразлучны, следят друг за другом, следуют друг за другом — как иголка за ниткой. Так разве не с ним лейтенант поднялся сюда? Не с ним — с кем-то другим. И этот кто-то ушел в горы за эдельвейсами, время цветения которых давно прошло.

Или это были не эдельвейсы — что тогда?

Дрок, горечавка? Нет. Ни один здравомыслящий человек не отправится в путешествие за никчемным тусклым дроком. Нанни мысленно перебирает названия всех известных ему цветов, отбрасывая те, что никогда не прижились бы здесь. И те, что особенно нравятся женщинам и насекомым. Впрочем, это одно и то же — «не прижились» и «особенно нравятся», ведь женщины, как и насекомые, предпочитают цветы пышные и яркие, с широкими упругими лепестками. С затейливыми, похожими на суфле, соцветиями. Такие произрастают на нежной почве, под присмотром солнца и вовремя пролившегося дождя. Но есть и другие цветы — неброские. Их сморщенные, вечно влажные тельца не вызывают ничего, кроме жалости. И желания защитить от напастей. Кажется, Нанни знает, как зовутся эти заморыши, — ложные нарциссы.

…Просыпайся, малыш!

Прикосновения к щеке — легкие и осторожные, их ни с чем не спутаешь. Кьяра, та просто стаскивает с брата одеяло и орет на ухо давайвставай! Отец, не особо церемонясь, трясет Алекса за плечо. И только мама ласково сдувает с него пылинки сна. Ее почти невесомые пальцы дотрагиваются до щеки, замирают на секунду и снова приходят в движение:

Просыпайся, малыш!

Мамины пальцы пахнут ванилью, кофейными зернами и имбирным печеньем — как же Алекс любит имбирное печенье! Особенно если окунаешь его в теплое молоко. Просыпайся, малыш, имбирное печенье ждет тебя. И новый день ждет, каким-то он будет?

Нет-нет, это не мамины пальцы, как бы Алексу ни хотелось думать обратное. Печенья и ванили нет и в помине, ни один из знакомых с детства запахов не забирается в нос. А если какие-нибудь и были, витали поблизости, они оказались скованными холодом и так и не смогли распуститься. Вот оно что — вселенский холод окружает Алекса со всех сторон! Ощущение холода возникло не сразу, еще секунду назад Алекс чувствовал себя вполне сносно, ничто не беспокоило его, кроме легких прикосновений пальцев к лицу. Не-маминых, ведь у мамы, как и у всех остальных людей на земле, их только десять. А для того чтобы разбудить Алекса, хватало и четырех: мизинец у подбородка, безымянный — у краешка губ, средний — на щеке, а указательный слегка щекочет ресницы. Теперь все по-другому, и пальцев не меньше сотни, они топчутся на лице, перебирают мелкие складки на коже: подобно старухе, перебирающей письма из далекой юности. Писем много, но нужно найти только одно — от человека, которого уже давно нет на свете. Алекс как будто видит это письмо, его последнюю строку:

Твой любящий муж Нанни.

Кто такой Нанни? Сотня пальцев становится все настойчивей, но Алекс не торопится открыть глаза. Зато приоткрывает губы (до сих пор они были плотно сомкнуты), — пальцы сразу же устремляются в укрытие, теряя силу и напор. А на языке остается привкус талой воды.

Снег, ну конечно же!

Снег сыпался не с неба — он летел отовсюду, проскальзывал откуда-то сбоку, снизу, скручивался в спирали — Алекс успел насчитать с десяток маленьких снежных торнадо, пляшущих перед лицом. Поначалу ничего, кроме снега, видно не было, хотя темнота еще не спустилась. В такую метель трудно определить, в каком времени суток ты застрял. Все окутано серой пеленой, сквозь которую едва проступают очертания пейзажа. И тем не менее Алекс увидел часть усеянной камнями тропы. Кажется, он шел именно по ней. Следом за двумя военными, которых принял за спасателей. Военные скрылись в маленькой сторожке, что было потом?

Как бы ни напрягал он память, вспомнить так и не удалось. Да еще эта боль в плече — откуда она? Должно быть, Алекс бросился следом за теми двумя, но поскользнулся, ушиб плечо и потерял сознание. Как долго он находился в беспамятстве? Если судить по снегу, налипшему на лицо и одежду, — довольно долго. И счастье, что он не свалился вниз, в ущелье. Счастье, что он не замерз насмерть. Нужно подниматься и идти…

Куда?

Последнее, что зафиксировалось в мозгу, — спина того парня, что поднял руку, приглашая последовать за ним. Значит, он видел Алекса. Но не посчитал нужным вернуться, поинтересоваться: что же произошло. Как здесь, на пустынной, мало приспособленной для прогулок тропе оказался человек? Куда он направлялся? Алекс бы так не поступил. И никто из знакомых Алекса так бы не поступил. А уж тем более военный, призванный защищать мирное население в час опасности. Кто были те двое и почему они не вернулись за ним?

Алекс теряется в догадках.

Почему здесь вообще оказались военные? Потому что идет спасательная операция.

И эта операция как-то связана с ним. Ну да. Вчера ночью Алекс получил сигнал о помощи, его послал Лео, метеоролог. Потом был путь на вершину, телефон Кьяры, найденный в снегу, пустой и мрачный дом. Почти пустой, если не считать его обездвиженного хранителя по имени Себастьян. Дом накрыло лавиной, ее отголоски дошли до К. — вот чем объясняется присутствие военных на тропе.

Но они повели себя алогично.

Или они — не те, за кого их принял Алекс.

Он упустил что-то важное. То, о чем не хочется вспоминать, но все равно придется вспомнить: тело Джан-Франко — в ванной на втором этаже. Если перевернуть один из маленьких снежных торнадо, он будет выглядеть точь-в-точь как Джан-Франко, чьи сведенные вместе ноги и широкие плечи образуют что-то вроде равнобедренного треугольника.

Конечно, это весьма приблизительный треугольник — из-за мертвой головы, которая покоилась на полу душевой кабинки. Голова здесь — совершенно ненужный элемент.

Голову Алекса тоже можно считать ненужным элементом, она плохо соображает. И хранит в себе множество ненужных вещей и неясных воспоминаний. Прежде чем Алекс был разбужен метелью, ему снился сон. Обычно сны продавца рубашек выглядят так же уныло, как и его работа. И так же мало населены, как и магазинчик, в котором никогда не бывает столпотворения. В снах Алекса навещают лишь те, о ком он думает чаще всего, — сестра, родители, комиссар Рекс и его напарники, кое-кто из горожан, Джан-Франко, Ольга. Да еще девушки, крутившие с ним любовь: у них одно лицо на всех. Да еще Лео, он так долго занимал воображение Алекса, что его появление в снах совершенно неудивительно. Никто из персонажей Алексовых снов не летает, никто не глотает шпаги и не показывает карточные фокусы. Чем конкретно заняты Лео, Кьяра и все остальные, Алекс сказать не может, наверное, тем же, что и в реальной жизни: Лео наблюдает за погодой, Кьяра — за психопатами, Джан-Франко — за порядком в баре, Ольга — за порядком на столах. Девушки катаются на сноубордах и на самом Алексе (и тогда в снах появляется робкая эротическая составляющая). Ну а Алекс находится в непосредственной близости от своего товара: раскладывает рубашки по полкам, вяжет узлы на галстуках (он большой мастер вязать самые разнообразные узлы), сверяет артикулы. Да-да, вот такие бескрылые у Алекса сны! Но, как ни странно, именно рубашки вносят в них существенное разнообразие. Любую из сновидческих рубашек, переселись они в действительность, Алекс купил бы первым: из-за удивительной, постоянно меняющейся расцветки. Из-за фигурок людей и животных, которые перемещаются от воротника к рукавам и дальше — к передним планкам. В этих постоянных перемещениях присутствует тайный смысл, и — если бы Алекс был чуть поумнее — он обязательно разгадал бы его.