— Здорово сказано, — очень серьезно соглашался Котов. — А вы вот объясните: кто дольше живет — женатый или холостой?
— Женатый, — не задумываясь отвечал швейцар. — Если он не дурак, за него жена состарится.
Котов трясся от хохота. Гурейко, заложив руки назад, стоял, сохраняя полную серьезность. Его седые солдатские усы торчали кверху, широкий подбородок был чисто выбрит, в старчески-голубых глазах мелькало сдержанное лукавство.
Игнату Петровичу Гурейко было много лет, сколько именно, никто толком не знал. Студенты утверждал и, что Гурейко побывал на русско-японской войне. Старик опрокидывал все законы долголетия: каждый день к вечеру он бывал навеселе, а табаку на своем веку выкурил, вероятно, целую табачную плантацию.
— Помнится мне, — рассказывал однажды Гурейко Котову, — как товарищ Мечников изобрели простоквашу, я тогда в Московском университете работал.
— В качестве кого?
— Не в качестве, а швейцаром. Только не согласен я с Мечниковым. Нет, — с убежденностью заключил он, — человеку столько дано жить, сколько в нем становая жила выдержит. Об этом и во всех науках сказано.
Гурейко любил раз и навсегда заведенный порядок. Появление незнакомого посетителя всегда вызывало в Игнате Петровиче неудовольствие. А тут появились сразу двое, и не посетителей, а посетительниц. Во-первых, обе были совершенно незнакомы Гурейко, а во-вторых, они были дамы, а дам мудрый швейцар особенно недолюбливал. «Визгу бабьего не переношу!» — говаривал он в минуты откровенности тому же Котову. Дамы вошли в вестибюль одновременно, хотя и не были знакомы: врач-гинеколог Анна Григорьевна Кольцова и мадам Гнушевич. Первая явилась по зову Курицына и по зову собственного сердца, а вторая что-то смутно прослышала о чудесах омоложения, которые ей были еще нужнее, чем асфальтовая дорога в Дачный поселок.
— Здравствуйте, — сказала Анна Григорьевна, — могу я видеть профессора Орловского? Скажите, врач Кольцова.
— Можно с вами? — робко спросила Гнушевич. — Я тоже к профессору. Он ведь здесь директор?
— Ректор, — мрачно поправил Гурейко. — Они — ректор. Только сегодня не приемный день.
Гурейко, читавший у окна взятую в институтской библиотеке толстую книгу с тисненным золотом названием «Танатология — наука о смерти», оторвался от чтения и глядел поверх очков на посетительниц.
— Тогда пригласите профессора Курицына, — решительно сказала Анна Григорьевна. — Или покажите, как к нему пройти. Я — врач Кольцова, — повторила она значительно, твердо веря в магическое слово «врач». Гнушевич молчала, тревожно переводя удлиненные карандашом глаза с важного старика Гурейко на свою неожиданную подругу, которая, кажется, пришла по тому же делу.
— Профессор Курицын на лекции, — сурово молвил Гурейко.
— Нет, сегодня у меня нет лекций! — раздался голос Курицына с лестничной площадки, и тотчас посетительницы увидели наверху толстенького человечка и поднялись, к нему так легко и быстро, точно уже омолодились. Он в свою очередь вгляделся в Анну Григорьевну и узнал ее.
— Решились? — насмешливо спросил он. — А эта дама с вами? Тоже насчет омоложения?
— Да! — воскликнула Гнушевич. — Да! Я очень прошу… Омолодите и меня! Я слышала, тут у вас омолаживают. Так вот я… Конечно, я не стара, но… Выхожу замуж, и, может быть, все-таки лучше, если я буду помоложе?
— Несомненно, — серьезно подтвердил Курицын. — Было бы лучше. Но дело в том… Придется потерпеть. Оказывается, этот Линевич не то заболел, не то впал в хандру. А без него как-то неловко. Будем надеяться — скоро придет в себя. А пока… имею честь.
Он кивнул головой и быстро ушел. Только его и видели!
— Как это легкомысленно с его стороны, — с досадой сказала Анна Григорьевна. — Хандрит! Старческая подавленность. Какое же это омоложение?!
Она стала спускаться с лестницы.
— Что же теперь со мной будет? — бросилась за ней Гнушевич. — Вся моя надежда…
Конец фразы пропал в шуме хлопнувшей за обеими дамами дверью.
Гурейко покачал головой и снова принялся за чтение учебника танатологии. Быль или небылица это омоложение, о котором только и разговору в институте? Смотри пожалуйста, вот и две дамы со стороны явились. Говорят, будто наш Петр Эдуардович в мальчишку превратился. Будто в омоложенном виде побывал здесь, вот не упомню. Должно, принял за студента и не обратил внимания. А жаль! Уж ежели такой серьезный да непьющий человек на омоложение пошел, может, и правда это стоящее дело? Может, и самому?
Гурейко раскрыл свою книгу наугад. «Есть экземпляры баобаба, — прочел он, шевеля губами, — которые живут уже по нескольку тысяч лет. Практически это означает возможность жизни, не ограниченной временем…»
— Но ведь то баобаб, — сказал в сомнении Гурейко, — бесчувственное дерево. Да и где они растут, эти баобабы?
— Где-то, кажется, на юге, — сказал незнакомец.
Гурейко оглянулся. В дверях стоял новый посетитель, молодой человек в фетровой шляпе и в модном коротком плаще.
— Никаких баобабов! — высокомерно сказал Гуройко, недовольный, что незнакомец застиг его врасплох. — Что надоть?
Но этот старый прием не удался Игнату Петровичу.
— Не прикидывайтесь, папаша, — сказал Беседин добродушно, — теперь и в колхозе так не говорят — «надоть». А вы вот до баобабов уже дошли.
— Сегодня у нас приема нет, — сердито сказал Гурейко и бросился в другую крайность: — У нас сегодня научная конференция. Профессор Е. Ф. Стремилов читает доклад о высшей нервной деятельности коры головного мозга.
Но и кора головного мозга не произвела впечатления на посетителя:
— Ничего, папаша. Доложите ректору: товарищ по делу Линевича.
Гурейко так и ахнул. По делу Линевича? Еще один омолодившийся! Но этому, прямо будем говорить, от силы можно дать лет двадцать семь — двадцать восемь. Выходит, права танатология — обнадеживающая наука о смерти!
— Пожалуйте паспорт, — решительно сказал Гурейко.
Посетитель удивился, но вытащил и протянул паспорт со свежей датой выдачи. Гурейко прочел: «Беседин Вячеслав Дмитриевич, 1937 года рождения».
— А сколько вам месяц назад было? — спросил он хмуро.
— Тоже двадцать восемь. А что?
— Двадцать восемь, — с насмешкой протянул Игнат Петрович. — Я так думаю, лет семьдесят было наверняка, а то и с гаком.
«А ведь старик, кажется, того… — опасливо подумал Беседин. — Ну да черт с ним».
— Где тут кабинет ректора? — спросил он. Гурейко растерянно ткнул рукой в сторону лестницы.
Его мысли сейчас были полны одним: если уж дело доходит до того, что старики его возраста превращаются в юношей, то… почему бы и ему не попробовать? Почему?
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
