дадут. Я единственная, кто из всех нас знает французский, поэтому держу с ними связь. Мы им очень благодарны… не оставляют нас в беде. Мишель командир среди них. Их всего около двадцати человек осталось.
— Добгый день, мадемуазель, — на корявом русском произнес Мишель. Он галантно приподнял синюю кепи, сверкнув в мою сторону карими, практически черными глазами.
Я коротко кивнула мужчине, а в ответ он расплылся в дружественной улыбке.
— Знаешь, а отец мне говорил: зачем тебе французский и английский… где они тебе пригодятся? А тут вон как получилось, — коротко хохотнула Верочка, приступив к сортировке вещей. — Ты сортируй кители отдельно, рубашки со штанами тоже в отдельную кучу. Если порванную и порченную одежду увидишь, кидай сразу в отдельный бак.
Я приступила сортировать вещи, едва не теряя сознание от мерзкого запаха, исходящего от немецкой формы. Рубашки и кители были испачканы засохшей бурой кровью и напрочь пропахли потом, а штаны были заляпаны различными отходами жизнедеятельности. Порою попадались и полностью заблеванные рубашки, от одного вида которых завтрак молниеносно подступал к горлу.
— Катька! Катька, это ты? — вдруг раздался знакомый мужской голос откуда-то позади.
Я обернулась и едва удержалась на ногах, когда увидела подбегающего Ваньку.
Глава 24
— Ваня? Ты… ты как тут…
Сердце бешено забилось в груди. Я застыла с серым кителем в руках, растерянно хлопая глазами, пока все остальные недоуменно пялились на нас. Мельком оглядев парня, я с ужасом обнаружила у него свежие ссадины на лбу и разбитую отекшую губу.
— А ты думала я брошу тебя? Лёлька мне все рассказала…
Иван едва успел обнять меня, но его тут же грубо оттащил подоспевший полицейский, и пнул парня ногой в живот. Ванька повалился на ледяной пол, согнувшись пополам от боли, в то время как полицейский угрожающе наставил на него дуло заряженной винтовки.
Я закусила губу до пронзительной боли, ощутив, как страх и паника накрыли с головой.
— Близкие контакты запрещены! — раздался суровый голос фрау Греты.
Она появилась словно из ниоткуда, испепелив холодными голубыми глазами провинившихся. У меня мороз прошелся по коже, и серый китель, запачканный кровью неизвестного солдата, тут же выпал у меня из рук.
— Фрау Грета, ну не сдержался малой, с кем не бывает? — произнес мужчина средних лет в зеленой потрепанной гимнастерке, подоспевший вслед за Иваном. — Не наказывайте паренька, первый день же все-таки…
Фрау смерила холодным взглядом мужчину с отголосками седины, и гордо вздернула угловатый подбородок.
— Под твою ответственность, сто семнадцать, — хладно отчеканила она и ушла прочь вместе с полицейским.
— Пронесло… — выдохнула с облегчением Вера. — Вы больше не делайте так. Нам всем может попасть.
Я растерянно кивнула, продолжив беспомощно глядеть на Ивана.
— Спасибо, командир, — отозвался Ванька на протянутую мужчиной руку.
Он коротко прокашлялся и едва встал на ноги не без помощи командира.
— Идти можешь? — поинтересовался мужчина. Парень кивнул. — Ну хоть познакомь нас с той, ради которой так жизнью рисковал.
Я мельком оглядела мужчину и вдруг осознала, что не могла точно определить его возраст: он колебался в промежутке между тридцатью и сорока годами. Его относительно моложавый слегка надтреснутый голос никак не сочетался с седыми висками на темных волосах и морщинами, скопившимися вокруг темных, практически черных глаз. Половина лица у него была посечена осколками с еще не до конца зажившими ранами, а плечо было обмотано пожелтевшим от бесконечных стирок бинтом.
Неужели все это сотворили с ним ужасы войны? В тот день я впервые увидела участников боевых действий своими глазами. Бабка правду говорила: мужчины, побывавшие в самом пекле войны, многое повидали… И взгляд у них другой — серьезный, более осознанный и лишенный любых проявлений страха. Но в то же время отрешенный и измотанный; они все более погружены в себя, оторваны от мира и равнодушны ко всему, что их окружает…
— Катя, знакомься, это командир… то есть Андрей, — неловко начал Ваня.
— Немецкий знаешь, Катерина? — тут же обратился ко мне мужчина, сощурив веки, чтобы внимательней рассмотреть меня.
Я покачала головой, нервно закусив внутреннюю сторону щеки. Иван удивленно покосился на меня, но не выдал.
— Плохо, — только и всего изрек командир. А после пошел на рабочее место со скучающим видом, лишенным какой-либо заинтересованности в дальнейшем разговоре.
— Это командир русских военнопленных, — шепнула мне на ухо Верочка. — Старший лейтенант… вроде как.
Иван подошел ко мне, поднял серый китель, что выпал у меня из рук, и протянул мне. Его светло-голубые глаза взглянули на меня с доброй улыбкой.
— Ванька, ты… ты с ума сошел? — испуганно произнесла я, боясь сдвинуться с места. — Как же так? Фрау Шульц наверное…
— Да брось, мне уже нечего терять, — он улыбнулся ободряющей улыбкой и кивнул в сторону кителя, который продолжал удерживать в вытянутой руке. — Я не брошу тебя, Катька.
— Ванька! А ну поди сюда! — выкрикнул кто-то из советских военнопленных.
Я мельком глянула в их сторону. Наших военных там было не больше французов — около пятнадцати человек. Все они были едва ли в силах простоять на ногах больше восьми часов.
— Мне пора, свидимся еще, — попрощался паренек и побежал в сторону мужчин.
Еще с минуту я стояла как вкопанная, не в силах пошевельнуться, и безучастно глядела в то место, где только что стоял Иван. Очнулась только когда чья-то рука мягко опустилась на мое плечо.
— Пора работать, иначе нам влетит от фрау Греты, — раздался обеспокоенный голос Веры поблизости. — Он любит тебя… это видно. Не каждый решится так рисковать жизнью.
Я сглотнула слюну, вытерла подступающие слезы, и молча поплелась к сортировочному цеху, продолжив разбирать солдатскую одежду.
Как прошел тот день помню смутно. Больше мы с Ванькой не встречались тогда, ведь бараки были поделены на женский, мужской и семейный. Столовая тоже была рассчитана на определенное время отдельно на женщин и мужчин. Поэтому единственное место, где мы могли хоть как-то пересечься — огромный сортировочный цех и ночное дежурство на кухне.
На протяжении всего дня я только и делала что мне говорили: сортировала одежду, вместе с Верочкой доставала из стиральных машин тяжелые груды белья, пропитанные водой, затем кое-как выжимала каждую вещь по отдельности. А после еще два раза ходила всем строем в столовую, где давали безвкусную похлебку из брюквы в обед, а на ужин похлебку из шпината, и все это сопровождалось горьким кофе.
После отбоя меня с Верочкой и еще пятерых человек Галка отправила на ночное дежурство в кухню. Пол ночи мы безвылазно отмывали трехсотлитровые котлы, топки печей, бочки, кастрюли,
