Она ушла так стремительно, что он не успел сказать «прощай».
Арлинг остался в беседке и провел там всю ночь, разговаривая с теми, кого уже не было на свете. Впрочем, собеседники были не слишком словоохотливы. Магда понуро вздыхала, осуждая его, Атрея смотрела в сторону и тоже не одобряла, иман задумчиво курил трубку, пуская ароматные клубы дыма, пахнущего левкоем. То, о чем думал учитель, как всегда, было тайной.
К утру ветер стих, оставив на земле сломанные ветки розовых кустов, крохотные дюны песка и ароматные горки из цветочных лепестков, которыми был усыпан весь склон. Сломанные левкои понуро висели вдоль тропы, пока Арлинг осторожно спускался по ней, стараясь не думать о тех, кого он предал. Путь халруджи становился все более туманным, и он не был уверен, что свернул в нужную сторону.
* * *
Рабовладельческий рынок Иштувэга не был похож на Мерв или другой рынок Сикелии, в котором приходилось бывать Арлингу. Он пах иначе, звучал по-другому, посылал другие ощущения и импульсы, большинство из которых вызывали тошноту и омерзение. Если старейший рынок Балидета, Мерв, напоминал живой организм, то Камалака, место, где в Иштувэга продавали рабов, было похоже на мертвеца, ставшего мумией под лучами сикелийского солнца.
В северном городе кучеяров было много невольничьих рынков, но Камалака превосходил их всех, выгодно располагаясь в едва ли не единственной долине Иштувэга. С трех сторон рынок окружали крутые склоны, которые бросали на него обширную тень, придавая месту еще большую мрачность. Свет проникал сюда только утром, когда солнце робко заглядывало в ложбину между взгорьями, чтобы, словно в испуге от увиденного, скорее скрыться за зубчатыми выступами Исфахана. Это было неправильное место не только из-за отсутствия солнца. Ветер здесь тоже не появлялся ни в одно время суток, отчего в долине стояла вечная духота, от которой не спасали даже громоздящиеся по сторонам каменные исполины.
Никогда раньше Арлинг не представлял рабство в таких размерах. Только в Камалаке можно было понять, что между статусами халруджи и раба лежала огромная пропасть. Сейфуллах мог его избить, унизить, заставить выполнить любой каприз и даже убить. Но он не имел права продавать халруджи другому человеку. Законы Махди связывали их, словно узами брака, на всю жизнь. Господин мог отказаться от халруджи, отправив последнего по Дороге Молчания, то есть, на верную смерть, но никогда — продать.
Здесь, в Камалаке, люди продавали людей. Мужчины и женщины были одушевленной собственностью, вьючным скотом, говорящим орудием труда. По всему рынку были сколочены грубые деревянные помосты, на которых сидели, лежали и бесцельно топтались рабы, а в узких проходах бродили покупатели, осматривая «товар». Грязь одних и роскошь других создавала разительный контраст, который вызывал ненужные воспоминания. В Балидете рабы порой жили лучше, чем нарзиды. Но рабство Иштувэга выглядело иначе. Оно смердило безысходностью, отчаянием и ненавистью.
Как и в «Жемчужине Мианэ», в Камалаке тоже можно было встретить людей со всего мира. Кучеяры, керхи, шибанцы, арваксы и драганы представляли пестрый ковер, который со временем должен был потускнеть и выцвести. Рабство уничтожало национальные и социальные различия, хотя в некоторых рабах еще можно было различить бывших каргалов, военнопленных или должников.
Деловая жилка иштувэгцев проявилась в Камалаке с особенной силой. Для удобства покупателей помосты с рабами были разделены на ряды. Как и на любом другом рынке Сикелии, где выделялись ряды с пряностями, фруктами, хлебом и тканями, в Камалаке были ряды, где продавались только женщины, или дети рабов, или похищенные. Отдельно стояли помосты тех, кто продавал сам себя. Рядом с ними сидели родственники или друзья, так как, по законам Иштувэга, продать себя в рабство можно было только в присутствии свидетелей. Проходя мимо одного из мужчин с табличкой на груди, Арлинг задумался, что заставило его пойти на такой шаг. Человек был похож на высохший лист бумаги, от которого пахло пылью и старостью. Этому листу было все равно, что произойдет с ним в следующую секунду — сгорит ли он в огне, или ему дадут вторую жизнь. Зато женщина рядом с ним читалась, как открытая книга. Жена или сестра, а может, дочь, она смотрела на каждого, кто останавливался у помоста, с такой ненавистью, что покупатель поспешно отходил, даже не спрашивая цены.
Все помосты пахли одинаково — мыльным порошком, которым натирали рабов перед продажей, маслом, которым блестели их тела, и благовониями, которыми умащали женщин, чтобы сделать их привлекательнее. Звуки тоже были похожи: рабы плакали, стонали, скрежетали зубами или стояли молча, безразличные к миру. Но кое-что делало каждую площадку уникальной. Волны чувств и эмоций, исходившие от помостов, захлестывали Регарди, словно лодку во время шторма. Они миновали помост с детьми, и Арлинг съежился под ливнем из страха и отчаяния; прошли к площадке с военнопленными, и их атаковали стрелы злобы и ненависти; добрались до места, где продавали наряженных женщин, и захлебнулись в потоке презрения и гнева.
Наконец, они добрались до участка, где управляющий рынка выделил им место, и Регарди поспешил плотнее закутаться в кокон безразличия, чтобы закрыться от чужих эмоций.
Вулкан хорошо поработал над ним, снова продемонстрировав искусство перевоплощения — на этот раз на Арлинге. Живот халруджи украсило синее клеймо каргала, лицо — пара синяков, а к его шрамам добавилось с десяток новых следов, имитирующих побои кнутом.
— Татуировка на спине все портит, — ворчал Вулкан, придирчиво осматривая его. — Придется сказать, что твой прежний хозяин имел слабость к рисункам на человеческом теле. На послушного раба ты не смахиваешь, очевидно, что тебя должны были много бить. Говыля это не спугнет, а наоборот, привлечет внимание. В «Подземелье Покорности» все становятся робкими и покорными, как ягнята. Главное — не переиграй. Ты каргал, которого поймали керхи в Карах-Антаре. Ты почти достиг Гургарана и еще не веришь, что надежда найти райские земли осталась позади. И свобода тоже. Будь угрюм, молчалив, ссутуль плечи, но голову держи прямо. Ты еще не сдался. Говылю нравятся упрямые рабы, потому что он садист. Он любит всех ломать. Твоя слепота — это недостаток, но ее восполняет хорошее сложение тела. Оно у тебя такое крепкое и жилистое, словно ты всю жизнь разгружал мешки с солью в Муссаворате. В тебе чувствуется эдакая звериная выносливость. Пожалуй, за тебя могут дать двадцать султанов. Я буду продавцом масла, который купил тебя у керхов, чтобы ты давил мне оливки и виноград. «Сильный, но непослушный раб! — вот, что я скажу Говылю. — Купите его, господин. Такого может исправить только Подземка». Он не устоит и заплатит.
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
