руку. - Или твоего ребенка мы достанем по частям.
Я пытаюсь.
Делаю глубокий вдох, сжимаюсь, насколько хватает сил.
— Молодец - говорит белокурая доктор. У нее единственной здесь голос похож на человеческий, а не на набор электронных звуков. - Давай, еще раз, по моей команде.
Я делаю все, что мне говорят, но это настоящая пытка, которая отнимает у меня все больше и больше сил.
Чья-то тень на стене заносит надо мной шприц, но я не чувствую укола.
Через минуту потуги становятся такими стремительными, что мне кажется, будто еще немного - и у я разорвусь пополам.
— Нужно резать, - говорит кому-то врач. - Она сама не справится.
— Нет, - мотаю головой, но здоровая баба позади снова грубо вжимает мою голову в подушку кресла. - Не делайте больно моему ребенку… Не надо. Умоляю…
Металлический лязг и короткое давление внизу, после которого я выдыхаю словно в последний раз… и чувствую странное облегчение.
Я знаю, что ребенок уже не во мне.
Моргаю, чтобы фокусироваться на маленьком комочке, который держит белокурая доктор. Он весь покрыт розовой слизь, крохотный и сморщенный, и между им и мной еще тянется странная синюшная пуповина.
— Это мальчик? - не могу рассмотреть.
Она бьет его по попе, но он не издает ни звука.
— Почему… он не кричит? - Я прикусываю губу так сильно, что кровь брызжет в рот. - Что с ним? Почему он не плачет?!
Белокурая кивает, но не мне, а кому-то из тех «невидимок», которые все это время послушно исполняли ее приказы - делали мне уколы, держали мои ноги, надавливали мне на живот. Я пытаюсь вырваться, но чем больше барахтаюсь, тем сильнее тону. Поверхность подо мной становится густой, как пластилин, и с каждым новым движением я все глубже в ней вязну.
Мой ребенок не кричит. Он лежит на обернутой в силиконовую перчатку руке и выглядит таким… не живым.
— Почему он не плачет? - едва ворочаю языком. - Дайте его… мне…
Стоящая за мной санитарка надавливает ладонью мне на грудь, пока другая набирает из ампулы белую жидкость в шприц. Мою руку крепко держат, пока она нащупывает и пробивает иглой вену.
«Белая» снова шлепает малыша, но он не издает ни звука.
— Дайте его… мне… - Мой язык как будто раскисает во рту. - Умоляю… дайте его… мне… прошу…
Перед глазами все плывет.
Что они мне вкололи? Жидкую смерть? Хорошо, если так - я не хочу жить, если моего малыша не будет рядом. Не хочу. Господи, ты не можешь быть таким жестоким.
В ушах появляется навязчивый писк, как после громкого взрыва, которым перебило барабанные перепонки. Ужасно хочется закрыть глаза и закончить все это, но я до последнего не свожу взгляда с ребенка. Он должен закричать. Он должен быть таким же сильным, как его отец.
Моя маленькая планетка с черным пушком волосиков на голове.
«Закричи, пожалуйста», - мысленно упрашиваю я, потому что больше не в состоянии проронить ни звука.
Мой маленький Марс.
Я почему-то уверена, что это мальчик.
Кто-то из них говорит про реанимацию и о том, что она для меня я понимаю по тому, что меня снова куда-то везут, но где-то между встревоженными голосами, шорохами и лязгом инструментов у меня уже не хватает силы на вдох.
Глава сорок вторая: Юпитер
Глава сорок вторая Юпитер
Я надеялся, что ребенок все-таки не выживет.
Все на то указывало, но после экстренной реанимации он все-таки выкарабкался, зато Ника провела под присмотром врачей больше десяти дней и только сегодня меня уверили, что ее состояние стабилизировалось достаточно, чтобы больше не поднимать вопрос о сохранении ее жизни.
Честно говоря, я испугался.
Поймал себя на мысли, что вдруг оказался совершенно не готов к тому, что она все-таки сможет меня бросить. Бросить таким способом, против которого я оказался совершенно бессилен. Потому что я не был готов терять ее сейчас.
— Ты меня под статью подводишь, - говорит Тамара, пока мы сидим в машине где-то у черта на рогах. - Есть в этом мире вещи, которые ты не готов сделать ради того, чтобы доказать свое?
Я не собираюсь ей отвечать.
Не удостаиваю ее даже взглядом, потому что она точно такое же дерьмо, как и я, если не хуже. По крайней мере, это не я укладывал в могилу двух мужей и нашел способ избавиться от третьего, который точно нельзя назвать законным.
— Что ты собираешься делать… потом? - Тамара затягивается и, когда я осаживаю ее злым взглядом, фыркает и выходит из машины.
Ненавижу табачную вонь в салоне авто, который должен пахнуть только дорогим кожаным салоном. Бросаю взгляд на часы - без четверти десять. Опаздывают. Появляется неприятный зуд где-то в районе копчика.
Может, это ловушка?
— Она будет задавать вопросы, - не унимается Тамара.
— Ты уверена в своей подруге? - Ее болтовня и размышления меня абсолютно не интересуют. Не будь я зависим от нее сейчас - уже бы давно послал на хуй и оставил прямо здесь на обочине.
Тамара приподнимает бровь с таким выражением лица, будто я спросил, не лесбиянка ли она.
Ок, будем считать, что это достаточно убедительный ответ.
Тем более, что дергаться уже поздно - из-за поворота выныривает свет фар приближающегося автомобиля. Но все равно на всякий случай держусь начеку.
Ее подруга - здоровая белокурая бабища с таким же, как у карася, тупым выражением лица - идет прямо к нам, держа в руках большой сверток. Уговор был такой, что она просто передаст его Тамаре, а та передаст сумку с деньгами. Простая схема, известная еще со времен гангстерских фильмов, только теперь я тоже ее часть.
Когда врачиха подходит слишком близко, я делаю предупредительный сигнал.
Просто не хочу, чтобы между нами был зафиксирован факт передачи младенца, хотя, как бы я ни пытался себя успокоить, при желании связь между нами можно легко раскопать. Черт, если бы тогда у меня было чуть больше времени, я бы придумал что-то поинтереснее, заткнул все лазейки. Но в той клинике Ника лежит не под своим реальным именем - эта услуга для «особенных клиентов», которые не хотят придать огласке болезни с башкой у своих родственников.
Даже в полутемноте мне хорошо видно выражение ее лица - холодное и злое, с опущенными как у рыбы
