с тех самых пор, как умер и восстал из мертвых.
В последний день января я вернулся в Неаполь, где отсутствовал более месяца, и все многочисленные знакомые восторженно приветствовали мое возвращение. Маркиз Д’Авенкур информировал меня правильно: история с дуэлью осталась в прошлом, стала почти забытым происшествием. Карнавал был в самом разгаре, на улицах разыгрывались сцены фантастического веселья и кутежа; всюду звучала музыка, песни; горожане танцевали, закатывали пирушки и маскарады. Но я отстранился от шумного разгула и погрузился в необходимые приготовления к собственной свадьбе.
Глава 30
Оглядываясь назад, я вспоминаю события тех странных лихорадочных недель, предшествовавших моей свадьбе, и они кажутся мне снами умирающего. Переменчивые цвета, запутанные образы, моменты просветления, долгие часы среди мрака – все грубое и утонченное, материальное и духовное перемешивалось в моей жизни, точно разноцветные стеклышки в калейдоскопе, постоянно образуя новые формы и сбивающие с толку узоры. Мой рассудок сохранял ясность, однако я часто спрашивал себя, не схожу ли с ума, не являлись ли все мои тщательно разработанные планы одними лишь туманными мечтами безнадежно расстроенного мозга? Но нет; для душевнобольного я слишком хорошо отточил, слишком тщательно выверил и слишком безупречно подогнал все детали моего замысла. У сумасшедшего может получиться определенный план действий, но в него всегда закрадется какой-нибудь небольшой изъян, какое-нибудь упущение, какая-нибудь ошибка, которые помогают определить его состояние. Так вот, я ничего не забыл – мною руководила хладнокровная аккуратность расчетливого банкира, который сводит баланс на счетах со скрупулезной систематичностью. Сейчас-то я могу посмеяться, вспоминая все это; но тогда… тогда я двигался, говорил и действовал, как очеловеченный механизм, управляемый потусторонними силами, превосходящими мои собственные, точный и беспощадный во всех отношениях.
Через неделю после моего возвращения из Авеллино стало известно о моей предстоящей женитьбе на графине Романи. Спустя два дня после того, как слухи об этом разлетелись по городу, я прогуливался по Ларго дель Кастелло и встретил маркиза Д’Авенкура. Мы не виделись с памятного утра дуэли, и его вид заставил меня испытать что-то вроде нервного потрясения. Он был чрезвычайно любезен, хотя и несколько смущен, как мне показалось. После нескольких ничего не значащих замечаний маркиз прямолинейно осведомился:
– Так, значит, ваша свадьба – дело решенное?
Я выдавил из себя смешок.
– Ma! certamente! Разве вы в этом сомневались?
Его красивое лицо омрачилось, он еще сильнее напрягся и сбивчиво заговорил:
– Нет, но я думал… надеялся…
– Дорогой мой, – ответил я беззаботно, – мне совершенно ясно, на что вы намекаете. Но мы, светские мужчины, непривередливы – мы знаем, что лучше не обращать внимания на глупые романтические мечтания женщины до свадьбы, если только она не обманывает нас после. Письма, которые вы мне прислали, – это пустяки, сущие пустяки! Уверяю вас, что, женившись на графине Романи, я заполучу самую добродетельную и самую прекрасную супругу в Европе!
Тут я еще раз от души рассмеялся.
Лицо Д’Авенкура приняло озадаченное выражение; впрочем, будучи от природы человеком деликатным, он знал, как уйти от щекотливого разговора. Маркиз улыбнулся и промолвил:
– В добрый час! От всей души желаю вам радости! Кому, как не вам, судить о собственном счастье, что же касается меня – да здравствует свобода!
С этими словами он весело попрощался и покинул меня. Если у Д’Авенкура и оставались дурные предчувствия по поводу моего супружества, то, похоже, больше никто в городе не разделял их. Повсюду о предстоящей свадьбе судачили с таким интересом и ожиданием, словно видели в ней какое-то новое развлечение, изобретенное для того, чтобы усугубить веселье карнавала. Помимо всего прочего, я приобрел репутацию в высшей степени нетерпеливого влюбленного, поскольку не соглашался ни на какие отсрочки. С довольно лихорадочной поспешностью я пытался ускорить приготовления и почти без труда убедил Нину, что чем раньше состоится наша свадьба, тем лучше. Надо сказать, она предвкушала торжество с неменьшим нетерпением – иными словами, рвалась навстречу собственной гибели с той же готовностью, как и Гвидо. Ее главной страстью была алчность, и несмолкавшие слухи о моем предполагаемом сказочном богатстве пробудили в ней это чувство в самый первый момент, когда она встретила меня в облике графа Оливы.
Как только в Неаполе стало известно о нашей помолвке, Нина сделалась предметом зависти для всех представительниц своего пола, которые прошлой осенью тщетно расточали запасы очарования, чтобы заманить меня в свои сети, и это доставляло ей ни с чем не сравнимое удовольствие. Возможно, высшее удовлетворение, которого может достичь женщина подобного сорта – это возможность видеть менее удачливых сестер недовольными и несчастными! Разумеется, я осыпа́л ее самыми дорогими подарками, и она, будучи единственной хозяйкой состояния, оставленного ей «покойным мужем», а также денег несчастного Гвидо, не знала пределов своей расточительности. Нина заказывала себе изысканнейшие наряды; утро за утром она проводила в обществе шляпниц, портних и модисток, а после вращалась в определенном привилегированном кругу приятельниц, перед которыми демонстрировала все новые и новые сокровища своего гардероба до тех пор, пока товарки не начинали кусать себе локти от досады и злости, хотя этим несчастным приходилось кисло улыбаться, скрывая свой гнев и уязвленное тщеславие под чопорной маской светского самообладания. А Нина больше всего на свете любила дразнить бедных женщин, постоянно стесненных в средствах, зрелищем мерцающих атласов, мягкого переливающегося плюша, роскошного бархата, вышивки, усыпанной настоящими самоцветами, дорогого старинного кружева, бесценных ароматических флаконов и украшений; кроме того, ей доставляло огромную радость морочить головы молоденьким девушкам, чьи лучшие платья были пошиты из простой белой ткани, а украшены разве что букетиком из живых цветов, поражать их воображение и отсылать восвояси с разбитым сердцем, тоскующих неизвестно по чему, недовольных всем на свете и ропщущих на судьбу за то, что она не позволила им облачаться в такие чудесные туалеты, коими обладала счастливая, обласканная фортуной будущая графиня Олива.
Бедные дамочки! Узнай они только всю правду, им бы и в голову не пришло завидовать! Женщины вообще чересчур склонны измерять свое счастье количеством красивой одежды, которую способны приобрести, и я искренне убежден, что наряды – это единственное, что всегда в состоянии их утешить. Нередко даже приступ истерики можно прервать своевременным появлением нового платья!
Ввиду подготовки ко второму бракосочетанию моя жена сняла вдовий креп и вновь облачилась в те мягкие приглушенные тона, которые идеально подчеркивали ее хрупкую сказочную красоту. Все ее прежние фокусы, изящные манеры и кокетливые речи вновь обволакивали меня. Я помнил их наперечет! И очень хорошо знал цену ее легким прикосновениям, томным взглядам! Она
