когда все устроите, вот мой адрес… – Я записал его карандашом на своей визитной карточке и протянул ему. – Но помните: дело сугубо секретное, и я надеюсь, что вы растолкуете это вашему другу-капитану, который плывет в Чивитавеккью. Пусть не задает никаких вопросов своему пассажиру (чем меньше слов, тем благоразумнее), а как только высадит его в пункте назначения – вообще позабудет о его существовании. Понимаете, что я имею в виду?
Андреа оживленно закивал.
– Да-да, синьор. У него и так-то скверная память, а по вашему приказу она станет еще хуже! Можете мне поверить!
Я рассмеялся, пожал ему руку и расстался с дружелюбным коротышкой; он вернулся на пирс, а я медленно побрел домой по дороге мимо виллы Реале. Мое внимание привлекла открытая повозка, быстро приближавшаяся ко мне; когда она подъехала ближе, я узнал гарцующих коней и знакомые ливреи. Белокурая женщина, разряженная в оливковый бархат и русских соболей, выглянула из нее, улыбаясь, и помахала рукой.
Это была моя жена – моя обрученная невеста, а рядом с ней сидела герцогиня ди Марина, самая безупречная из матрон, знаменитая своим благочестием не только в Неаполе, но и по всей Италии. Настолько безукоризненная, что трудно было представить, чтобы муж осмелился приласкать ее стройное, роскошно одетое тело или отважился поцеловать эти чопорные губы, более холодные, чем резные бусины ее драгоценных четок. И все-таки даже у нее было прошлое: люди рассказывали, что когда-то в Падуе один молодой и красивый аристократ был найден мертвым у дверей ее дворца с ножом в сердце. Возможно – кто знает? – он тоже когда-то думал: «Как прекрасно быть заколотым и пасть у дверей своей возлюбленной!»
Кое-кто поговаривал, будто бы герцог лично его прикончил, но даже если и так, доказательств тому не осталось, ни в чем нельзя было быть уверенным. Герцог молчал, герцогиня тоже, и скандал утих сам по себе, смиренно замкнув уста в присутствии этой величественной августейшей пары, отношения внутри которой стали для всех окружающих образцом наивысшей степени этикета. Что же творилось тем временем за кулисами, этого никто не мог сказать. В знак глубочайшего почтения я приподнял шляпу, приветствуя обеих дам в окне поравнявшегося со мной экипажа; сказать по правде, я не знал, которая из них двоих отличалась большей хитростью и лицемерием, поэтому оказал обеим равную честь. Мной овладело задумчивое, меланхоличное настроение, так что когда я добрел до Толедо, мне показалась невыносимой какофония шума, все эти крики цветочниц, торговцев каштанами и конфетти, гнусавое пение уличных рифмоплетов, вопли Пульчинеллы и ответный гогот зрителей. Чтобы удовлетворить внезапно охвативший меня порыв, я отправился в самые низменные и грязные кварталы города, где долго бродил по убогим дворикам и людным переулкам, пытаясь разыскать ту единственную злосчастную улочку, о которой до сих пор избегал даже вспоминать: там в день своего возвращения из могилы я обзавелся одеждой, перевоплотившись в «ныряльщика за кораллами». Я долго блуждал, но в конце концов обнаружил ее и с первого взгляда увидел, что лавка старьевщика находится на своем прежнем месте, все в том же состоянии запустения и беспорядка. У двери сидел и курил мужчина, но не тот сердитый сгорбленный старикашка, которого я видел когда-то, а более молодой мужчина еврейской внешности, с темными свирепыми глазами. Я подошел к нему. Поняв по моей одежде и осанке, что я важная персона, он встал с места, вынул изо рта трубку и приподнял свою засаленную кепку с почтительным и одновременно подозрительным выражением на лице.
– Вы владелец этого заведения? – спросил я.
– Да, синьор!
– Что стало со стариком, который когда-то здесь жил?
Он рассмеялся, пожал плечами и многозначительным жестом провел чубуком своей трубки по горлу.
– Вот так, синьор! Острым ножом! Ну и кровищи в нем было, а с виду-то весь иссох. Глупо было убивать себя так: взял да испортил индийское покрывало, что застилало его постель и стоило больше тысячи франков. Кто бы мог подумать, что в нем помещается столько крови!
С этими словами парень опять сунул трубку в рот и затянулся с самодовольным видом. Я слушал его, едва сдерживая приступ тошноты.
– Полагаю, он был сумасшедшим? – выговорил я наконец. Торговец еще раз извлек изо рта свою длинную трубку.
– Сумасшедшим? Что ж, кое-кто так и утверждает. Я, например, думаю, что он был очень даже в своем уме – хотя, конечно, индийское покрывало мог бы и снять с кровати, тут у него промашка вышла. Впрочем, старикану хватило ума понять, что от него никому нет прока – вот он и сделал лучшее из того, что мог! А вы его знали, синьор?
– Так, дал ему денег однажды, – уклончиво ответил я. Затем, достав несколько франков, протянул их этому хитроглазому сыну Израиля, который принял подарок с нескрываемой благодарностью.
– Благодарю за рассказ, – холодно бросил я. – Всего хорошего.
– И вам того же, синьор, – ответил он, возвращаясь на свое место и с любопытством следя за моим уходом.
Я покинул эту ужасную улицу на еле гнущихся ногах; в голове у меня звенело. Пусть о кончине бедолаги-старьевщика мне поведали достаточно грубо, обрисовав ее всего в двух словах, но отчего-то я испытал невыразимую жалость и сострадание. Практически нищий, наполовину помешанный, никому на этом свете не нужный, он был моим братом по безутешному, непоправимому горю. Я не без содрогания задался вопросом: что, если и меня ожидает такой же конец? Когда возмездие совершится, не придется ли мне тоже иссохнуть, состариться и лишиться разума, а потом в один страшный день перерезать себе горло острым ножом и тем самым поставить точку в истории своей жизни? Я ускорил шаг, чтобы избавиться от навязчивых болезненных фантазий, которые так коварно завладели моими мыслями; и если прежде шум и блеск Толедо показались мне нестерпимыми, то теперь я находил в них облегчение и повод отвлечься от мрачных раздумий. Два человека в масках, разодетые в фиолетовое и золотое, молниеносно промчались мимо меня. Один из них выкрикнул какую-то банальную шутку насчет «возлюбленной» – шутку, которую я едва расслышал и на которую у меня не хватило духу или сообразительности ответить. Одна знакомая мне красавица выглянула с балкона, задрапированного яркими занавесками, и бросила к моим ногам букет алых роз; из вежливости я наклонился и поднял его, а затем снял шляпу и поприветствовал темноглазую дарительницу, но, сделав несколько шагов, отдал розы какому-то оборванному ребенку. Из всех цветов, украшающих этот мир, именно эти для меня теперь ненавистны. Как выразился английский поэт Суинберн: «Я раздружился с розами навеки!»
Жена моя
